— Говорю... Кричать об этом надо! Напишите в вашем интервью: «Среди борцов — ученик, великого И. М. Поддубного...» Э... Вы кто, студент?
— Студент.
— «...студент Таврического университета, который будет бороться под именем «Студент Икс».
— Позвольте, но я еще не давал согласия...
— Пишите, пишите: «Первая схватка с чемпионом Польши Яном Залесским состоится... э...»
— Господин Мишин, вы сами берете меня на «передний пояс».
Мишин засмеялся:
— Деточка! Чего вы боитесь? Залесский ляжет под вами на 12-й минуте.
— Да, но мы еще не договорились о гонораре.
— Ну, какие пустяки! Сколько вы хотите?
— Не знаю... Скажите сами.
— Если будете делать сборы, получите триста керенок за вечер.
Леська вернулся к Волковой, охваченный розовым туманом, как летом в шесть утра на берегу моря.
— Если дунуть ноздрями в стакан с мороженым,— сказала Муся, — оттуда пахнёт на тебя ледяным ветерком. Это приятно.
Так могла бы сказать и Гульнара. Леська взглянул на Мусю, и в душе его заныл больной зуб.
Ночью он принес материал Трецеку, и тот снова его похвалил.
— Только почему вы не догадались взять в цирке портрет этого студента? Вы понимаете, какая сенсация: студент местного университета — борец. А? Мальчишки будут хватать газету из рук. Завтра же чтобы мне портрет и биография! Дадим сорок строк. Даже пятьдесят.
Но выжать деньги из Трецека было невозможно.
— Дайте хотя бы на обед.
— Еще что? Мне самому жрать нечего.
— Но в таком случае...
— Надо любить газету, молодой человек. Любить возвышенной, чистой, платонической любовью. Ее пульс, ее лихорадку, самый запах типографской краски. А деньги? За деньги всякий дурак может работать в газете.
Дома Леська застал в своей комнате Акима Васильевича. Он сидел за письменным столом и заканчивал сонет.
— Одну минуту... Вы меня зажгли этой вашей Аллой Ярославной... Я снова стал думать о любви, о Женщине с большой буквы. Вы понимаете, надеюсь? Это... это... Сейчас. Минутку. Посидите.
Старик беспрерывно шарил по бумаге красным карандашом (стихи он всегда писал только красным карандашом). И вдруг загремел:
Ну? Почему вы молчите? Если вы меня сейчас же не похвалите, я умру.
Леська глядел на Акима Васильевича и думал: до какой степени этот человек не только внешне, но и внутренне не похож на того колдуна, который живет в его стихах. Внешне гораздо больше похож Трецек, но тот уже никак не колдун... Однако старик ждал — и Леська спохватился:
— Очень оригинально! — сказал он.
— А главное верно! — подхватил Аким Васильевич, точно речь шла о стихах какого-то другого автора. — Женщина без тайны — не женщина.
Потом самодовольно улыбнулся и сказал:
— Дважды в жизни поэт пишет о любви хорошо: в юности, когда любовь еще впереди и только мечта, и под старость, когда любовь позади и уже легенда.
— Можно переписать этот сонет на память? — спросил Елисей.
— Наконец-то! Я этого ждал. Тем более что в создании моего сонета есть и ваша заслуга. Обычно когда я пишу, я чувствую себя скованным: опустишь перо в чернильницу, вытащишь, а на нем уже Трецек сидит. По сейчас я написал эту вещь абсолютно свободно. И это... это благодаря... вашей... Алле Ярославне...
Он выбежал в коридор, но тут же вернулся, сморкаясь в смятый платочек.
— Переходим к другому жанру, — сказал он. — Вот я набросал несколько мыслей для вашего письма о любви. Я буду вашим Сирано де Бержераком.
— Э, нет! О моей любви буду писать я сам.
Старик обиделся и вышел почти величаво.
Леська ничего не заметил. Он кинулся к перу и, чуть-чуть высунув кончик языка в сторону, принялся писать:
«Алла Ярославна!
Я понимаю: в сравнении с Вами я ничтожество. Нищий студент. По позвольте мне хотя бы думать о Вас! Мечтать о Вас! Ничего больше! Только мечтать!»
Утром, наспех проглотив очередной ломтик сала и с ужасом убедившись, что оно основательно похудело, Елисей побежал к Мишину.
— Сегодня у меня встреча с Залесским, а я голоден, как волк.
— Аванс хотите, бедняжечка?
— Ну да. Меня ветром качает.
— Аванса принципиально не даю, но заправиться вам, конечно, необходимо. Позавтракаете вы у меня, а обедать пойдете со мной в гостиницу.
— Но ведь это те же деньги.
