О, юность моя! полностью

— Нет, не те же. Если я дам вам денег, еще неиз­вестно, как вы ими распорядитесь. Может быть, пойдете на базар играть с босяками в «три листика», а может быть, преподнесете своей милой букет роз.

— О нет, что вы...

— Да я-то откуда знаю?

Днем Елисей пришел в студию с запозданием, чтобы не встречаться с Мусей. Потом обедал с Мишиным в ре­сторане. Мишин сам распоряжался меню.

— Жидкого вы есть не будете. Зачем нам напузиваться всяким пойлом? Кельнер! Этому молодому чело­веку три раза бифштекс: один по-английски, другой по-гамбургски, третий по-деревенски.

— А зачем три разных? — удивился Леська.

— Для коллекции.

Кельнер принес три бифштекса.

— По-английски! — провозгласил он и подал мясо, истекающее горячей кровью.

— По-гамбургски!

Этот был залит яйцом.

— А это по-деревенски? — спросил Леська, увидев третий, осыпанный жареным луком.

— А как же? — сказал Мишин. — В деревне только такой и едят.

«Занятный господин», — подумал Леська.

Потом Леська лизал пломбир и пил апельсиновую воду.

— Ну, как? Сыт?

— Впервые за всю жизнь.

— Отлично. Теперь до схватки ничего не есть.

— Позвольте! Но ведь борьба начнется в двенадца­том часу!

— Все равно. К бою надо выходить голодным. Во-первых, от этого легче сердцу! А во-вторых, злее будешь.

Вечером в цирке полным-полно. Особенно много сту­дентов.

Вот заиграли марш из «Аиды», арбитр скомандовал: «Парад, алле!» — и на арену, построившись в затылок, вышел чемпионат. Он был очень разнообразен: на бор­цах— черные, красные, голубые, зеленые трико, у иного алая лента и самоварные медали. Один Леська шагал в своих трусиках, точно выбежал на пляж искупаться. Но светло-шоколадное его тело так блистательно отражало яркие лампионы, а неиспорченная мускулатура, играя, располагалась так пластично, что он казался наряднее всех. Пока гремел марш, Леська озаренно думал о том, что он сегодня же купит сала для прапорщика.

Арбитр начал поименно представлять публике бор­цов. Каждого встречали хлопками.

— Дауд Хайреддин-оглу (Турция)!

Аплодисменты. Великан выступил на полшага вперед и поклонился.

— Стецюра (Малороссия)!

Шумные аплодисменты (в цирке было много украин­цев).

— Ян Залесский (Польша)!

Аплодисменты.

— Чемпион Богемии Марко Сватыно! — объявил, на­конец, Мишин.

— Не Сватыно, а Свобода! — крикнул кто-то из задних рядов.

— Да здравствует Марко Свобода!

— И вообще свобода! — подало голос верхотурье.

— Да здравствует свобода! — ревела галерка.

Слово «свобода» варьировалось на все лады.

В конце концов цирк устроил идее свободы овацию, и Марко кланялся, прижимая руку к сердцу.

Полковник делал вид, будто он так же глуп, как и сам Марко. Руки его в белых перчатках аплодировали вместе со всей публикой, не очень, правда, горячо, но все-таки.

Елисея выпустили в третьей паре. Противник его, как было сказано в афише, чемпион Польши Ян Залесский. Оба знали, что Залесский обязан лечь на лопатки после первого перерыва, поэтому упоенно «продавали работу»: резвились на ковре, как дети. Здесь были «мосты», «пи­руэты», «тур-де-теты» — все, о чем Леська мечтал. На двенадцатой минуте неожиданно для себя Леська ока­зался победителем и под крики болельщиков торжествен­но удалился за кулисы.

Здесь к нему подошел Шокарев.

Володя! Дорогой! — искренне обрадовался Бредихин. — Я разыскиваю тебя целую неделю.

— Но ты ведь мог узнать обо мне в адресном столе.

— Мог, но боялся твоего отца.

— Гм... Он, конечно, очень недоволен, но я ему объ­яснил, что благодаря «Синеусу» мы сохранили квартиру со всеми ценностями, амбар на Катлык-базаре, а глав­ное— «Монай»: не будь там коммуны «Заря новой жизни», крестьяне сожгли бы усадьбу. В общем, подыто­жили, сбалансировали, и получилось, что игра стоит свеч.

— Ну, вот видишь. Я очень рад.

Пришла Муся Волкова.

— О! И Володя здесь?

Елисей попросил их подождать на конюшне и убежал в борцовскую раздевалку. Володя и Муся бродили вдоль лошадиных стойл и любовались самым красивым зверем на свете — конем. Особенно понравился им вороной жеребец «Бова Королевич».

— Он так блестит, — сказала Муся, — что, глядясь в него, можно поправить прическу.

Вскоре Елисей вышел к своим гостям, совершенно сияя от сознания, что у него триста керенок. Они вышли на улицу и направились в кафе «Чашка чая».

За столиком Шокарев светски ухаживал за Мусей, но Леська держался безразлично.

— Леся! — обратилась Муся к Бредихину. — Ты бо­решься в трусиках, и это выглядит не очень солидно. Все борцы как будто одеты, а ты словно голый. Тебе надо приобрести глухое трико.

— Спасибо. Подумаю.

— Только не черное, — сказал Шокарев. — Черное делает человека тоньше, а борец должен выглядеть как можно более мощным.

— Да, да. Володя прав. Купи себе знаешь какое?

— Красное?

— Белое. Только белое. Это так благородно.

— Все белое благородно?

— Ну, не все, конечно, — засмеялась Муся.

Чтобы переменить эту опасную тему, Шокарев зака­зал шампанское. Он поднял свой фужер и мягко сказал:

— Гляжу я на вас, ребята, и думаю: какие мы все-таки уже взрослые. Сидим в чужом городе, пьем вино в двенадцатом часу ночи, и никто не загоняет спать. За что пьем?

— За будущее! — сказал Елисей.

— Отлично.