Когда Елисей изложил ему мысли Андрона и реплику Богаевского, Еремушкин сказал:
— Это всерьез. Это очень всерьез.
И тут же засуетился.
— Айда! Иди к своему Шокареву, а я пойду доложить кому надо.
Леська отправился к Шокареву.
Володя по-прежнему ничего не знал о десанте, но зато снова сварил турецкий кофе в медной кастрюлечке с длинной ручкой. Они сидели теперь на диване в гостиной. И опять началось: «А помнишь?», «А помнишь?»
— А помнишь, как мы играли в самоубийство? Клали в барабан пятизарядного револьвера одну пулю, потом ударяли по барабану пальцем, а когда он останавливался, стреляли наудачу...
— Да. Ты стрелялся. Я стрелялся. А Листиков, подлец, ни в какую...
— За что мы его очень подробно били.
Воспоминания сближали друзей, но дело оставалось делом.
— Ты что-нибудь выяснил? — спросил наконец Елисей.
— Да пока ничего.
— Извини меня, Володя, но ты напоминаешь мне дрессированного льва, который с отвращением на морде прыгает сквозь огненный обруч.
— Ты прав, Осваг — это действительно огненный обруч. Малейшая неосторожность — и можешь заработать виселицу.
— А ты предпочитаешь красный расстрел?
Володя поглядел на Леську затравленными глазами.
— У тебя нет выхода, — продолжал Елисей. — Поэтому нужно рисковать. Риск — это прежде всего надежда.
Дня через три горничная Даша спустилась в подвал к Леське:
— Елисей! Вас требуют Алла Ярославна.
— Артемий Карпыч тоже там?
— Там.
Леська вымыл руки, оделся и взбежал наверх. У двери в комнату Карсавиной он услышал каркающий голос Абамелека:
— Я категорически не хочу, чтобы этот парень у нас бывал! Он в тебя влюблен!
— И я в него, — сказала жена.
— Ого! Может быть, вы уже и целовались? — спросил муж.
— Я его любовница, — сказала жена.
— Я не говорю, что ты его любовница, но этот молодой человек...
— А я говорю, что я его любовница.
На Леську вдруг напал такой страх, что сердце кинулось под горло, и он убежал в свой погреб.
Утром Даша снова спустилась к Елисею:
— Елисей! Вас требуют Алла Ярославна.
— Артемий Карпыч тоже там?
— Нет.
Леська постучался.
— Войдите!
Это был голос Аллы Ярославны, такой ясный голос, какого он у нее давно не слышал.
— Лесик! Как я по тебе соскучилась. Поди сюда.
Елисей подошел. Алла притянула его к себе и жарко поцеловала в губы.
— Садись.
Леська сел. Алла взяла его руку.
— Ну вот, наконец мы свободны. Артемий Карпыч согласился меня оставить.
— Как оставить?
— Навсегда. Мы разошлись.
— Вы уже не муж и жена?
— Понял, наконец, — рассмеялась Карсавина.
— Значит... Теперь ваш муж — я?
— Ну нет. Зачем же... Замуж я не собираюсь. Мы будем принадлежать друг другу столько, сколько нам захочется.
— Я хочу всю жизнь!
— Хорошо.
— Вы это как-то несерьезно говорите.
— Любовь на всю жизнь — это в наших с тобой обстоятельствах несерьезно.
— Почему?
— Да ведь я старше тебя на целых двенадцать лет.
— Это не имеет значения.
— Сейчас — да. Но лет через десять... Женщины очень меняются.
Вошла Вера Семеновна.
— Елисей! Идите на балкон.
— Плакать будете?
— Поплачу немножко.
Леська вышел на балкон. Пляж уже поостыл. Купающихся не было, но было много влюбленных. Они лежали у воды в одежде и, пересыпая ракушки из ладони в ладонь или выпуская из кулака струйку песка, говорили о любви.
Елисей думал о том, что он счастливее их всех, потому что ни у кого нет такой красавицы, как Алла Ярославна. Подумать только: она допрашивала Леську в тюрьме и могла подвести его под пулю. А вместо этого... Но какой-то червячок все же подтачивает Леську под сердцем.
«Конечно, теперь я ее муж. Пускай мы не обвенчаны, но все-таки муж. Ради меня она разошлась с Абамелеком. Но на что мы будем жить? Алла больна. Работать не сможет. А я? В лучшем случае я могу прокормить себя: одна голова не бедна. Но как я смогу обеспечить жизнь Аллы?»
Он подумал о том, что у нее уже нет даже намека на второй подбородок, который так ему нравился. И голос потерял свою свежесть... Ему было так жутко перед будущим, что, когда его снова позвали, он не успел согнатъ туман со своего лба.
— Бедный Леся! — вздохнула Вера Семеновна. — Он определенно у меня худеет.
Потом утерла глазки надушенным платком и спокойно выплыла из комнаты.
— Отчего мальчику взгрустнулось? — как-то по-матерински спросила Карсавина.
— Вы всегда будете называть меня мальчиком?
— До тех пор, пока это будет мне приятно.
Леська хотел рассказать ей о своей тревоге, но побоялся, что она, пожалуй, сочтет его мещанином. Но жить-то все-таки на что-нибудь нужно?
К ночи снова появилась Вера Семеновна. Оказывается, она чего-то еще недоплакала, и Леську опять отсылали на балкон, но ему это надоело. Он откланялся и пошел домой.
Дома его ждал Шулькин.
— Авелла, Елисей!
— Здравствуй. Ты от Еремушкина?
— Не от Еремушкина, а вместо Еремушкина.
— А что с Еремушкиным?
— Его послали в Скадовск.
— Да что ты? Как же он туда попадет?
— Очень просто: на рыбацком баркасе,
— Понятно.
— Теперь держи связь со мной.
— А что еще предполагается?
— Не знаю, Леся. Сейчас мы все ждем событий в Скадовске.
— Это произойдет скоро?
— По-моему, на днях. Ты заметил, сколько барж и буксиров подошло к нашему берегу?
