Васена глядела на него веселыми глазами, которые, как показалось Леське, из темно-синих стали голубыми. Есть что-то чувственное в пилении дров, когда этим заняты юноша и девушка. Васена почувствовала игру и, перестав улыбаться, смущенно опустила ресницы. Почувствовала и Агафья.
— Ну, я отдохнула, — сказала она. — Давай буду пилить. А ты наколи дров. Вон сколько их!
Леська поставил полено на попа, схватил колун и с одного маха рассек пень пополам.
— Вот был бы работничек! — вздохнула Агафья.
Дочка ничего не сказала, отложила пилу в сторону и ушла в дом. Как только девушка исчезла, Леська отбросил колун и пошел за своим пиджаком. Мать собирала дрова и складывала их в горку.
Леська уселся на ступеньках крыльца и стал утирать носовым платком пот с лица и шеи. Вскоре вернулась Васена и присела рядом с Елисеем. На голове у нее появился газовый шарф лазоревого цвета. Не обращая на мать никакого внимания, она заговорила своим низким голосом:
— Ну вот видишь, гимназист: думал, ничего не умеешь, а оказывается, лихой дровосек.
Леська молчал.
— А у нас новость: жеребеночек народился, — умиленно сказала Васена. — Ну до чего же миленький, симпатичный. Я его целую, а он брыкается, не хочет.
— Эх, мне бы на его месте! — вздохнул Леська и подумал, что сказал пошлость.
Но Васена увидела в этом тонкий юмор и от души засмеялась.
— Завидуешь?
— Очень.
Она взяла его руку в свою.
— Но ведь ты меня не любишь.
— Люблю.
— Неправда. Если любят...
Она прикусила нижними зубами верхнюю губу, и, когда отпустила, Леська видел, обмирая, как нежная кровь снова входит в побелевшие заливчики.
— Не могу я бросить гимназию, понимаешь?
— Вот уже и лошонок родился. Тоже нашим будет,— задумчиво говорила Васена, мечтая вслух.
— Гимназию бросить не могу. Всю жизнь мечтал об университете — и вдруг бросить! И потом — что скажет дядя Андрон? Он остался полуграмотным, чтобы дать мне образование...
— А тогда нечего тебе тут делать! — в сердцах вскричала Васена и кинулась в избу так стремительно, что над ней взлетел ее газовый шарф и, плавно отплывая на четырех концах, нежно опустился на Леськины колени. Леська, не замечая, принял его на ладони. Так и сидел.
— Зачем ты к нам ходишь, Леся? — мягко спросила мать.
— Не знаю.
— А кто же знает? Жучка?
— Не могу я без Васены, тетя Агаша! Ну вот просто не могу!
— А она без тебя не может. А что дальше?
Леська молчал.
— Полюбовницей твоей она не будет. Убьет ее отец, коли что.
— Отец пусть молчит. Я-то видел, как он боролся за ее честь.
— А видел, так смотри, как бы я тебе гляделки не вышиб, — раздался хриплый голос.
Хозяин стоял на крыльце и свирепо глядел на Леську:
— Духу твоего чтобы тут не было, кобель! Марш отседа!
Отель «Дюльбер» — самое роскошное здание Евпатории. Построенный в швейцарском стиле, он напоминал о горах и этим как бы перекликался с Чатыр-Дагом, который высился против него через все море и сизым очертанием красовался в окне.
Владельцем «Дюльбера» был актер Художественного театра Дуван-Торцов. Невозмутимый, необъятно тучный, он много лет подряд играл в этом театре одну-единственную роль Хлеба в сказке Метерлинка «Синяя птица». Наконец это ему надоело, он переехал в Киев, где взял в аренду театр Соловцова, и зажил в украинской столице со всей многочисленной семьей. Но в этом году Киев испытал на себе такие ужасы от частой смены властей, что жить в нем стало уже невозможно. Беженцы устремились кто на север к большевикам, кто на юг за немцами. Эта стихия подняла и Дуванов, которые прикатили к себе в Евпаторию.
Хозяева «Дюльбера» стали жить открытым домом. Все знаменитости, приезжавшие в Евпаторию, останавливались, конечно, в дувановском отеле и неизменно навешали хозяев. Усиленно начал посещать этот гостеприимный дом и Леська, хотя он и не был знаменитостью: просто один из сыновей Дувана, Сеня, перевелся из Киева в седьмой класс евпаторийской гимназии и очень подружился с Леськой. Леська втянул его в свой спортивный кружок, познакомил с братьями Видакасами, с Шокаревым и Улиссом Канаки. Теперь это была уже одна компания.
Самыми близкими друзьями Елисея были Шокарев и Гринбах. Но Гринбах ушел в революцию, и Леська даже не знает, жив ли он; что же до Шокарева, то пошатнувшаяся дружба с ним не налаживалась. Поэтому Леська с особенной силой тянулся к Сене Дувану.
— В «Дюльбере» остановился чемпион мира Поддубный. Он приехал лечить почки, — сообщил однажды Сеня.
— Ну? Ей-богу? Что ж ты молчал? Надо сейчас же сказать Артуру.
И вот Артур, Юка, Елисей, Улисс и Семен сидят в комнате Ивана Максимовича, который угощает их чаем с пирожными. Непомерно широкоплечий, добродушный русский богатырь с пшеничными усами и еврейским носом рассказывает эпизоды из своей жизни.
