— Тюк-пай на цепи.
Леська поискал калитку и вошел.
— А твои вещички? — спросила старуха.
Леська молчал.
— Я ни о чем не спрашиваю! — мудро сказал дед.— Такое сейчас время, что не надо никого ни о чем спрашивать. Есть вещички, нет вещичек,— раз человек ищет крышу, надо помочь. Бабушка! Ставь самовар.
— Так скажи это как человек! — раздраженно проворчала бабушка.
— Я и сказал как человек.
— Нет, ты сказал: «Бабушка, ставь самовар».
— А как надо было сказать?
— Надо было сказать: «Бабушка, ставь самовар».
— Но я же и сказал: «Бабушка, ставь самовар».
— Нет, ты сказал: «Бабушка, ставь самовар».
— Тьфу!
Дед с ненавистью уставился на старуху. Бабушка вошла в домик, и старик доверчиво обратился к Леське:
— Когда она увидела меня в первый раз пятьдесят лет тому назад, так прямо заладила в одну душу: «Только Исачка! Только Исачка!» (Исачка меня зовут.) Пришлось жениться.
— Плохо ваше дело,— сказал Леська, едва сдерживая улыбку.
— А разве я говорю — хорошо?
Старуха вышла с маленьким самоварчиком. Все медали на нем были начищены, как перед парадом.
Леська тут же принял его из рук старушки.
— А где у вас, бабушка, вода?
— В ручье, дорогой. Это ручей Умер-бея, но мы проделали в заборе дырку и потихоньку берем, сколько надо.
— А Умер-бей не сердится?
— Сердится.
Старуха счастливо захихикала.
Ручей бежал бурно, чирикал по камешкам, а в ямках производил шумные глотательные звуки: голт… голт… голт… Леська не стал искать в тыне дырки, а перемахнул через него прямо на бережок. С минуту он стоял без движения: его волновало то, что он ступил на землю, по которой ходила Гульнара. «Сад Гульнары»,— подумал он, точно читал заглавие персидской сказки.
Бабушка уже поджидала его с котелком, в котором попыхивали угли.
— Ты думаешь, этот старик такой чудный хозяин? Гость пришел — «бабушка, ставь самовар»? Это он для себя! Он сам чай любит.
— Ах ты, несчастная! Ну, есть у тебя стыд и срам? Видит бог, я сначала подумал о госте, а только потом о себе.
— Но все-таки, шайтан, ты любишь чай больше всего на свете.
— А кто его не любит? И ты любишь, ведьма хвостатая.
— А ты все-таки больше, больше!
— А ты еще больше!
— А ты на это «больше» — еще больше.
Перед домиком был вбит в землю круглый стол об одной ноге. Вокруг него полукружьем — скамья, как в беседке. Суровая, но чистая скатерть, белый чурек, испеченный в золе, брынза, масло и самоварчик на подносе,— ах, до чего же хорошо!
— Неужели здесь все-таки не было ни одного немца? — спросил Леська.
— Ни одного,— ответил старик.— Здесь только татары и караимы. Я, например, караим. Синани. Можешь называть меня Исхак-ага. А это моя жена Стыра, Эстер-ханым. А тебя как зовут? Это ведь ты можешь нам сообщить? Даже собаку нашу зовут Тюк-пай.
— Леся меня зовут. Елисей.
— А! Елисей! Это есть такая река, верно?
— Нет. Река — Енисей, а я — Елисей.
— Хорошо. Енисей так Енисей.
Потом Леську пригласили в дом. Потолок был низок, пол был земляной и натирался коровьим навозом. Из маленькой кухни шла в комнату дверь со стеклянным окном. В комнате кровать с периной и подушками мал мала меньше. Два стула. Комодик. Над комодиком картинка: десять этикеток с надписью «Ситро» и с изображением лимонов налеплены на квадратный картон и синей ленточкой прикреплены к винтику. Эта эстетика потрясла Леську больше всего.
— Енисей! — сказал дед.— Ты будешь спать на кухне. А?
— Пожалуйста. Как хотите.
— Мы хотим, чтобы на кухне. Больше негде.
— Спасибо большое.
— А уборная у нас вон там!
— Только ты сходи сейчас,— сказала бабушка,— а то на ночь мы спускаем Тюк-пая.
— А если Енисей в настоящее время не хочет? — запальчиво воскликнул дедушка.
— А если это нужно? — с раздражением ответила бабушка.
— А если нечем? — сказал дед, беря выше.
— А если Тюк-пай? — взвизгнула баба, взлетев, как ведьма, на самый верх.
— Ладно, ладно! — успокоительно сказал Леська.— Я собак не боюсь.
— Ты не знаешь Тюк-пая: это крымская овчарка. Слыхал про них? Но на сегодня его можно не спускать. А? Стыра?
— Можно не спускать,— спокойно согласилась бабушка.
Были уже сумерки. Леську невыносимо потянуло к ручью. Вышли звезды, теплые крымские звезды. Подойдя к тыну, он увидел белый силуэт девушки, задумчиво сидевшей над родничком. Это Гульнара. Разве мог Леська окликнуть девушку и вспугнуть эту очарованную тишину?
«Боже мой…— умильно думал Леська, глядя на белый силуэт.— Какое счастье, что у меня это есть. Вот эти звезды, эти травы, эта задумчивая девушка, читающая стихи, эта тишина,— вся картина, которую я вижу. Ведь этого никто другой сейчас не видит. Вижу я. Значит, это все мое! Частица моей души, моей памяти навеки, моего счастья».
Леська умел чувствовать себя счастливым — это нужно за ним признать. Но надо быть философом, а может быть, и поэтом, чтобы так легко завоевывать счастье!
Он лежал на траве у тына и глядел на девушку до тех пор, пока из глубины сада не донесся зов — голос пожилой женщины:
— Гюльнар!
Гульнара вздохнула, посидела еще минуту, потом поднялась и прелестным движением оправила юбку.
— Гюльна-а-ар!
