Девушка, не откликаясь, вошла в деревья. Но как она могла отозваться? Ведь нарушила бы тишину и все, что было у Леськи с ней связано.
Леська пошел обратно. По дороге сбился с пути и наткнулся на собачью будку. Белый курчавый Тюк-пай храпел во всю ивановскую.
Утром Леська проснулся от неистового крика: бабушка стояла в хате по одну сторону дверного окна, дедушка — по другую. Они гляделись друг в друга, словно в зеркало, делали гримасы, высовывали языки и пальцами изображали рожки.
— Баба-яга! — кричал дедушка.
— Деда-яг! — кричала бабушка.
— Ведьма! Ведьма! Ведьма! — орал дед.
— Шайтан! Шайтан! Шайтан! — визжала баба.
— Тьфу!
Леська побежал к ручью умыться. Ручей был холодным и весь в пузырьках, точно сельтерская вода. Леська долго пил и думал: «Сад Гульнары… Сад Гульнары». Теперь будь что будет, он решил дождаться ее.
Вокруг Леськи стояли яблони. Подальше, ближе к хозяйскому дому, высились тополя, трепеща своей оловянной изнанкой так, что казалось, будто по их кроне бежит ручей. Леська к деревьям не привык, поэтому он разглядывал сад с любопытством эскимоса.
Послышались шаги. Леська отошел за деревья. Шаги приближались. И вот, помахивая пустым ведром, к ручью вышел Девлетка.
— Авелла! — тихо сказал Леська.
Девлетка испуганно оглянулся и, узнав Леську, приложил палец к губам.
— Нигде мы с тобой не были, Леся. Ни на каком валу Турецком, не Турецком. Понимаешь? А то нам обоим…
Он рукой изобразил на шее петлю и повел от нее веревку вверх.
— Понимаю. Но куда мне деваться?
— А где ты живешь?
— Да пока вон у них.
— У Синани?
— На одну ночь приютили, а больше не хотят.
— Захочут! — уверенно сказал Девлет.— Обожди здесь — я маму позову.
Пришла мама.
— Здравствуйте, Леся!
— Здравствуйте, Деляр-хатун.
— Девлетка мне все рассказал. Мы сделаем так: спать будешь у Синани, а кушать я присылаю тебе с Девлеткой к ручью. Умер-бей сюда никогда не ходит. А? Соглашайся.
Леська молчал.
— Он на это не может согласиться,— раздался девичий голос.
Из-за деревьев выступила Гульнара. Она держала себя величаво, как настоящая княжна, и Леська просто не узнавал ее.
— Мы пойдем с ним к деду, и он позволит ему жить у нас. Если я скажу — позволит. Пойдем, Леся.
Леся пошел за ней. Сзади шли кухарка и ее сын.
Дом Умер-бея был окружен службами: сараем, амбаром для фруктов, конюшней, летней кухней. Сам же дом как две капли воды смахивал на домик Синани, только длиннее. Глинобитный, низкий, крытый тростником.
Леську ввели в крошечную прихожую без окна.
— Бабай! — властно позвала Гульнара.
Послышались легкие, совсем не старческие шаги, и, согнувшись, чтобы не ушибиться о потолок, вошел Умер-бей в коричневом халате с вопросительными знаками, на голове бухарская золоченая тюбетейка. Войдя, он уставился на Леську своими красными глазами.
— Урус?
— Да. Он русский,— сказала Гульнара.— Папа прислал его сюда, чтобы он занимался со мной по литературе и математике. Это постоянный мой репетитор.
Она намеренно говорила по-русски. Но Умер-бей по-русски не понимал и заставил внучку повторить по-татарски. Гульнара произнесла длинную татарскую фразу, в которой мелькали слова: «литература», «математика», «репетитор». Теперь Умер-бей как будто все понял.
— Отр сенс! — сказал он Леське и указал на табурет.
Через минуту кухарка принесла стакан холодной воды и на блюдечке розовое варенье.
— Если дедушка предложит тебе еще, ты откажись,— сказала Гульнара.— Так будет вежливо.
Умер-бей бросил какую-то фразу с вопросительной интонацией.
— Дедушка спрашивает, почему ты так плохо одет?
— Скажи ему: меня по дороге раздели красные.
Умер-бей кивнул. Гульнара что-то сказала старику тоном, не допускающим возражений. Старик тут же согласился. Леська понял, что Гульнара крепко держит своего дедушку в руках. Впрочем, иначе и быть не могло: просто невозможно представить себе, чтобы кто бы то ни было из тех, что попадаются на ее пути, не покорялся ей с наслаждением. Леську ввели в комнаты. Первая, по-видимому нежилая, была на треть завалена зимними яблоками, прикрытыми соломой. От этого вся комната благоухала винным духом. Следующая, по-видимому, принадлежала Умер-бею, судя по двум-трем халатам, висевшим на стене. В третьей жила Гульнара. Во всех трех комнатах мебель одинаковая: длинные диваны, громоздкие комоды, карликовые столики.
— Ты будешь жить здесь! — сказала Гульнара, вернувшись в комнату с яблоками.
Леська подумал, что Сеид-бей скоро вернется из Константинополя и может приехать сюда. Если к тому же Алим-бей не убит и тоже заглянет в Ханышкой, Леське совсем несдобровать: Алим зарежет его спящего и закопает под любой яблоней.
— Я не хочу никого обременять, и если вы уговорите старичков Синани оставить меня у них, это бы вполне меня устроило.
— Как хочешь,— обиженно сказала Гульнара.— Деляр-хатун, поговори со старичками — за это мы разрешим брать воду из нашего ручья. А ты, Девлетка, возьми лошадь, съезди в Бахчисарай и купи Лесе гимназическую форму на его рост. Ну и ботинки тоже. Какой у тебя номер?
— А деньги? — спросил Девлет.
— Какие теперь деньги? Возьмешь в долг. Умер-бея знают.
Так все и устроилось.
