Эти трудности, присущие любым глобальным системам безопасности, осложняли положение Мао Цзэдуна, так как восстановление отношений с Америкой не повлияло на американо-советские отношения, на что он вначале рассчитывал. Поворот Мао Цзэдуна к Соединенным Штатам основывался на уверенности в том, что американо-советские разногласия в конечном счете не позволят достичь сколько-нибудь значимых компромиссов между двумя ядерными сверхдержавами. В каком-то смысле это стало применением на практике стратегии коммунистического «Единого фронта» в 1930-е и 1940-е годы, воплощенной в лозунге, распространенном после визита Никсона: «Использовать противоречия и разбивать противников поодиночке». Мао Цзэдун посчитал открытие Америки для Китая средством умножить советские подозрения и усилить напряженность между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Первое имело место, последнее — нет. После восстановления отношений между США и Китаем Москва бросилась соревноваться за благосклонность Вашингтона. Контакты между ядерными сверхдержавами умножились. И хотя Соединенные Штаты ясно демонстрировали, что они рассматривают Китай как существенную составную часть международного порядка и поддержат его в случае угрозы, сам факт того, что у Америки имелись собственные и весьма важные стратегические варианты, не укладывался в схему стратегического мышления старого революционера.
Проблема с концепцией «горизонтальной линии», по мере ее изучения Мао Цзэдуном, заключалась в том, что, если все поведение зависело от расчетов сил, сравнительная слабость Китая делала его в какой-то мере зависимым от американской поддержки, хотя бы на небольшой промежуток времени.
Именно по этой причине, на каждой стадии диалога о сотрудничестве, Мао и другие китайские руководители настаивали на предложении, нацеленном на сохранение китайской свободы маневра и самоуважения: они не нуждаются в защите; и Китай способен справиться со всеми возможными кризисами, если понадобится, то и в одиночку. Они использовали риторику о коллективной безопасности, но оставляли за собой право определять ее содержание.
Во время каждой из бесед в 1973 году Мао Цзэдун считал обязательным подчеркнуть неприемлемость для Китая какой бы то ни было формы давления извне, даже, а может, и особенно, ядерного давления. Как он сказал мне в феврале, если в ядерной войне погибнут все китайцы старше 30 лет, это, дескать, принесет пользу Китаю в долгосрочном плане позволив объединить весь Китай с языковой точки зрения: «Если Советский Союз сбросит бомбы и убьет всех китайцев, кому за 30, это поможет нам решить сложную для Китая проблему [множества различных диалектов]. Ведь старики, такие, как я, не могут выучить [государственный пекинский диалект] китайский язык»[438].
Когда Мао Цзэдун описывал в деталях, как далеко в глубь Китая он мог бы заманить агрессора, чтобы тот попал в ловушку враждебного населения, я спросил: «Но если они используют бомбы, а не пошлют свои армии?» На это Мао ответил: «Что мы сделаем? Возможно, Вы сможете создать комитет по изучению этого вопроса. Мы же позволим им разбить нас, и они потеряют все ресурсы»[439], намекая на склонность американцев заниматься изучением проблем, в то время как китайцы предпочитают действовать. Это объясняет, почему Мао Цзэдун, даже пропагандируя теорию «горизонтальной линии», неизбежно включал драматическое описание того, как Китай будет готов выстоять в одиночку, если псевдоальянс не сработает. Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай (а позднее и Дэн Сяопин) подчеркивали: Китай «рыл тоннели» и готовился выживать десятки лет, используя только «чумизу и винтовки». Такая высокопарность в известном смысле была рассчитана, по-видимому, на то, чтобы замаскировать уязвимость Китая, но она также отражала и серьезный анализ той ситуации, с которой он мог бы столкнуться в случае реального кошмара глобальной войны.
Неоднократные размышления Мао Цзэдуна о способности Китая выжить в ядерной войне, иногда изложенные с живым юмором — китайцев просто слишком много, их нельзя убить ядерным оружием, — расценивались некоторыми западными наблюдателями как признак сумасшествия и в каком-то смысле ослабляли решимость Запада, где раздувался страх в отношении ядерной войны.
