Сразу после развертывания Мао Цзэдуном «культурной революции» в 1966 году Дэн Сяопина освободили от всех партийных и правительственных постов. Следующие семь лет он провел на военной базе, затем в ссылке в провинции Цзянси, где выращивал овощи и посменно по полдня работал чернорабочим на ремонтно-тракторном заводе. Его семью причислили к идеологически неправильной, поэтому у нее не было защиты от хунвэйбинов. Его сына Дэн Пуфана, подвергшегося издевательствам со стороны хунвэйбинов, сбросили с крыши здания в Пекинском университете. Хотя Дэн Пуфан сломал спину, его не поместили в больницу. В итоге всех этих беспорядков он оказался парализованным[490].
Среди многих необычайных черт китайских людей удивляет то, что многие из них сохраняют приверженность своему обществу, несмотря на мучения и несправедливости, обрушенные на них этим самым обществом. Никто из жертв «культурной революции», кого я знал, никогда не рассказывал мне о своих страданиях или ронял в ответ на вопросы лишь пару слов. О «культурной революции» иногда говорят с оттенком сухой иронии как о какой-то природной катастрофе, которую следовало пережить, но которую не следует рассматривать как определяющую последующую жизнь веху.
Мао Цзэдун, судя по всему, и сам относился к тому периоду примерно так же. Страдания, причиненные им самим или по его приказам, не обязательно должны были означать окончательное суждение относительно конкретной жертвы, они были необходимостью, вероятно, временной, с его точки зрения, когда речь шла об очищении общества. Мао Цзэдун, по-видимому, рассматривал большинство сосланных как пригодный для службы материал в качестве стратегического резерва. Он призвал из ссылки четырех маршалов, когда ему понадобился совет по поводу того, как поступить Китаю в свете международного кризиса 1969 года. По этой же причине вернулся на высокий пост и Дэн Сяопин. Когда Мао Цзэдун решил избавиться от Чжоу Эньлая, Дэн Сяопин оказался лучшим — а возможно, и единственным — из числа стратегического резерва, кто мог бы управлять страной.
Я привык к философским изыскам, недомолвкам и иносказаниям Мао Цзэдуна, а также к утонченному профессионализму Чжоу Эньлая, поэтому мне понадобилось какое-то время, чтобы приспособиться к ядовитому и очень серьезному стилю Дэн Сяопина, его подчас саркастическим выпадам и его пренебрежению философским в пользу в высшей степени практического. Сбитый и поджарый, готовый к делам, он вошел в комнату, будто его пропеллером запустила невидимая сила. Дэн Сяопин редко тратил время на комплименты во время беседы. Он даже не считал необходимым как-то смягчать свои замечания, преподнося их в форме неких иносказаний, как это предпочитал делать Мао. Он не окружал вас вниманием, как это делал Чжоу, и ко мне он не относился, как Мао, как философ к философу, из числа которых только немногие заслуживали его личного внимания. Подход Дэн Сяопина был таков: мы оба занимаемся делами наших стран и являемся взрослыми людьми, поэтому не надо воспринимать грубые накладки как нечто личное. Чжоу Эньлай понимал по-английски без переводчика и иногда говорил на английском. Дэн Сяопин называл себя при мне «деревенщиной» и признавался, что «языки трудны; когда я учился во Франции, я так и не смог выучить французский».
Постепенно во мне возникло огромное уважение к этому бесстрашному маленькому человечку с грустными глазами, сохранявшему свои убеждения и чувство гармонии, несмотря на чрезвычайные превратности судьбы, и, когда пришло его время, сделавшему новой свою страну. После 1974 года на обломках «культурной революции» Дэн Сяопин на свой страх и риск, поскольку Мао Цзэдун все еще оставался у власти, начал моделировать модернизацию, которая в итоге в XXI веке превратит Китай в сверхдержаву.
В 1974 году, когда Дэн Сяопин вернулся из первой ссылки, никто не угадал в нем будущей фигуры исторического масштаба. Он не совершал никаких философских заклинаний, в отличие от Мао Цзэдуна он не делал никаких всеохватывающих заявлений об уникальной судьбе китайского народа. Его высказывания выглядели прозаичными, многие касались конкретных практических деталей. Дэн говорил о важности дисциплины в армии и реформах в министерстве металлургической промышленности[491]. Он выступил с призывом увеличить ежедневную загружаемость железнодорожных вагонов, чтобы предотвратить пьянство проводников на рабочих местах и привести в норму график перерывов на обед[492]. Он говорил о чисто технических вещах, а не вещал божественные истины.
