Мао Цзэдун правил как традиционный китайский император, величественный и повергающий в трепет. Он воплощал миф о верховном правителе, являвшемся связующим звеном между небом и землей и находившемся ближе к божественному, чем к земному. Дэн Сяопин управлял в совершенно ином духе китайской традиции, основывая всемогущество на вездесущности, но в то же время на невидимости правителя.
Во многих культурах и, несомненно, во всех западных культурах опорой власти правителя является прямой контакт в той или иной степени с теми, кем управляют. Именно поэтому в Афинах, Риме и в большинстве западных стран, где был узаконен плюрализм мнений, умение говорить считалось большим плюсом для правительства. Но в Китае в принципе отсутствовала традиция ораторского искусства (Мао Цзэдун являлся в каком-то смысле исключением). Китайские руководители, осуществляя властные функции, традиционно не делали ставку на искусство влиять на слушателей или физический контакт с массами. В традициях китайских мандаринов было принято действовать, фактически не показываясь перед публикой и доказывая свою правоту своими поступками. Дэн Сяопин, не занимавший высших постов, отказался принимать всякие почетные звания. Он практически никогда не появлялся на телевидении, предпочитая вершить политику почти полностью за кулисами. Он правил не как император, а как главный мандарин[503].
Мао Цзэдун правил, рассчитывая на выносливость китайского народа и его способность выдержать все страдания, которые его личное видение ниспослало бы на народ. Дэн Сяопин правил, делая ставку на освобождение созидательной силы китайского народа и реализацию представлений народа о собственном будущем. Мао стремился к экономическому продвижению с мистической верой в мощь китайских «масс» и их способность преодолеть все препятствия одной только силой воли и идеологической чистотой. Дэн был честен, когда говорил о бедности Китая и огромной пропасти, разделявшей китайские жизненные стандарты от стандартов развитого мира. Объявив, что «бедность не есть социализм», Дэн заявил: Китаю необходимо получить иностранные технологии, опыт и капитал, чтобы избавиться от дефицита.
Кульминацией очередного возвращения Дэна стал третий пленум 11-го созыва ЦК КПК, состоявшийся в декабре 1978 года. На пленуме прозвучал лозунг, который станет характеризовать всю последующую политику Дэн Сяопина: «Реформа и открытость для внешнего мира». Отмечая разрыв с маоизмом, Центральный комитет одобрил прагматичный курс на «социалистическую модернизацию», как бы вторя «четырем модернизациям» Чжоу Эньлая. Вновь разрешили частную инициативу в сельском хозяйстве. Приговор в отношении толпы, пришедшей в День поминовения усопших выразить соболезнования по случаю кончины Чжоу Эньлая (что раньше трактовалось как «контрреволюционные действия»), пересмотрели. Ветерана времен гражданской войны, маршала Пэн Дэхуая, командующего времен Корейской войны, а позднее подвергшегося чистке по приказу Мао Цзэдуна за критику «большого скачка», реабилитировали посмертно. В заключительном выступлении на закрытии пленума ЦК Дэн Сяопин призывал «раскрепостить сознание, реалистически подходить к делу, сплотиться воедино и смотреть вперед». После десятилетия, в течение которого Мао Цзэдун дал ответы практически на все жизненные вопросы, Дэн Сяопин подчеркнул необходимость ослабить идеологические оковы и «заставить свой ум работать»[504].
Используя имя Линь Бяо как метафору, ассоциируемую с «бандой четырех» и некоторыми аспектами политики Мао, Дэн осудил «запретные зоны» и «бюрократизм». Человека надо оценивать по его делам, а не по идеологической корректности, очень многие следуют по пути наименьшего сопротивления и соглашаются с существующим застоем:
«Идущая сейчас дискуссия о том, является ли практика единственным критерием проверки истины, в сущности, является также дискуссией о том, нужно ли раскрепостить сознание… Если какая-либо партия, страна или нация во всем полагается на книгу и дает своей мысли закостенеть, если она мирится с широким распространением культа, то она не может продвигаться вперед, теряет жизнеспособность и оказывается перед лицом гибели. Нынешняя дискуссия фактически идет вокруг вопроса о том, является ли практика единственным критерием истины, а также о том, что сознание людей должно быть раскрепощено… Если все должно делаться по книжным рецептам, если сознание заскорузло и в моде лишь слепая вера, то ни у партии, ни у страны не может быть прогресса. Жизнь партии и страны прекратится, такая партия и такая страна погибнут»[505].
Независимое творческое мышление должно стать главным путеводителем в будущее:
«Чем больше думающих, мыслящих людей в партии и народе, тем лучше для нашего дела. Как революции, так и строительству нужна целая армия застрельщиков, людей, смело думающих, смело ведущих поиск и создающих новое. Без большой армии таких застрельщиков нам не покончить с бедностью и отсталостью, не догнать и тем более не превзойти передовой мировой уровень»[506].
