Потом шли молча. Упросил посидеть в городском саду. «Вы же совсем не бываете на воздухе». Согласилась. Сидели. Он читал какие-то стихи.
Голос у него прекрасный, волнующий. Невольно заслушалась.
И вот так получилось, что не отняла руку… Это продолжалось две-три секунды. Взял руку в свои ладони, стал гладить. Размякла… Потом сразу спохватилась, вырвала руку, встала, стряхнула с себя истому, окутавшую тело. В сущности это совсем нетрудно было сделать. Что ей Полянов? Она любит Бориса. Она — жена Бориса. Какое право имеет она позволять ласкать ее руку?
Мальвина бы, конечно, фыркнула, услышав это слово «ласкать». Подумаешь, какое преступление — погладил руку. Но вообще ему нечего волочиться за ней, а ей нечего слушать его соловьиные речи. Одним словом, с Поляновым все покончено.
Как это было? Да… Она поднялась со скамьи, сказала, что уходит, что отныне запрещает разговаривать с ней о чем-либо, не имеющем отношения к их работе. Он схватил сильно, почти грубо, по-мужски, за плечи, повернул к себе и быстро заговорил:
— Бросьте… Зачем вы прячетесь от жизни? Вы — такая красавица, такая молодая… Вы одиноки. Я вам не противен. А вы прекрасно знаете, что я увлечен вами. Я глаз с вас не спускаю.
Ее охватила ярость. Она с силой оттолкнула его от себя и сказала, почти вскрикнула:
— Вот что, дорогой Полянов, это не очень то большой подвиг — не спускать глаз с жен фронтовиков! А проще говоря, это подлость, омерзительная гадость. Понятно?
…Валя засмеялась, вспомнив, как побагровел Поляков, как прижал по-заячьи уши. «Вы одиноки!..» Утешитель! Хлюст! Она порывисто взяла со стола фотографию Бориса. Шинель, военная фуражка, полевая сумка… Он снялся перед отъездом в полном блеске, во весь рост. Глаза преувеличенно суровые, а губы расплылись в широкую улыбку. Губы — сияющие, радостные, как у мальчишки. Словно спрашивают: ну, каков я?
Валя бережно поставила карточку на место. Свет лампы бил в глаза Борису. Она отодвинула лампу. Потом взяла в руки перо. И все исчезло. Теперь в комнате было их двое.
«…Жду, жду, тебя милый мой. Хочу быть с тобой. Заглянуть в твои глаза, дотронуться до твоих плеч, ощутить запах твоих волос. Вот иной раз откроешь твой чемодан. Там — рубашки твои, галстуки… Да нет, это не объяснишь словами. Жду тебя. Жду, жду. И буду ждать!»
По воскресным вечерам жены командиров и бойцов собирались в красном уголке своего дома. Приходили сюда с шитьем, с вязаньем. Часто кто-нибудь читал вслух. А главное — это был единственный вечер, когда можно было, не торопясь, поговорить, поделиться впечатлениями за прожитую неделю, рассказать друг другу о письмах с фронта, обо всем, что наболело на душе.
В другие дни виделись мало.
Многие, как и Валя, работали теперь на заводах и с волнением делились своими радостями и неудачами. Иные без устали дежурили в госпиталях, и всегда было им что рассказать. Война сдружила, а то, что у всех мужья на фронте, особенно сблизило. Женщины разных возрастов и разного душевного оклада чувствовали себя сестрами. Ничто так не роднит, как горе. А война — это горе.
Вот и сейчас собрались под одной крышей, как большая семья. Вели задушевные беседы. Валя разоткровенничалась и рассказала о случае с Поляновым.
И зажурчал, как ручей, задушевный женский разговор. Осуждали Полянова, горячо спорили. Помалкивала только Мальвина. И Валя знала, почему та молчит… Полина Ивановна, жена старого полевого фельдшера и мать четырех фронтовиков, не вытерпела, усмехнулась.
— А Мальвина сегодня что-то в рот воды набрала. Не по вкусу, видать, наш разговор?
Мальвина скорчила обиженную гримаску.
— Напрасно Валентина отчитала Полянова. В нем есть… какая-то…
Она щелкнула пальцами. В ее жесте было что-то грубое, неприятное.
«Кошка», — подумала Валя с раздражением.
— Ну что делать, если за мной ухаживают?! — спросила Мальвина жеманно.
Полина Ивановна покачала головой.
— Эх, матушка, сказала бы я тебе одну старую русскую пословицу, да неохота… Больно за твоего Андрея, вот что!
Мальвина пожала плечами.
— Вы думаете, я Андрюшку не уважаю?
— Если бы уважала по-настоящему, не стала бы вести себя так, — послышались голоса.
— Скука, — лениво потягиваясь, процедила Мальвина.
Валя встрепенулась, словно ее укололи.
— Брось, моя дорогая, прятаться за это словечко. Тошно слушать. Работай больше — вот и скуку свою укоротишь. Не устаешь, должно быть! — Она недобро усмехнулась.
— И наконец… наконец, это позорно, гадко, — снова заговорила Валя. — Муж на фронте, а она хвостом вертит. Есть такие, знаю я… Вот ты — такая!
Мальвина не смутилась.
— Бориса и Андрея ждать теперь уже странно… Бессмысленно. Пока были письма — еще туда-сюда. А теперь? Ну, а если и вернутся. Это будет очень замечательно, — сказала Мальвина, — если они и вернутся… то что из этого?
И тогда женщины зашумели. Валя выпрямилась во весь рост. Губы ее дрожали от негодования. Она подошла к Мальвине и, глядя в упор на нее, выговорила хрипловатым голосом:
— Знаешь, кто-ты? Ты… ты…
Было что-то брезгливое и даже страшное в лице Вали, в широких зрачках других женщин. Мальвина съежилась и попятилась к дверям.