Любая отсрочка ожидаемого события длительна для них: зато время, от которого они получают удовольствие, коротко и быстротечно и намного короче по их собственной вине; потому что они мечутся из одного места в другое и в своей одержимости нигде не могут остановиться. Не до́лги им дни, а ненавистны, зато какими короткими кажутся ночи, которые они проводят в объятьях распутниц или попойках! Вот откуда и безрассудство поэтов, своими россказнями дающих пищу человеческим заблуждениям: у них Юпитер, увлеченный любовными играми, растягивает ночь на две. Разве не ведет к усугублению наших пороков то, что они приписываются богам как зачинателям и — на основании божественного примера — болезненному сластолюбию дается оправдание и позволение? Могут ли не казаться этим людям очень короткими ночи, за которые они заплатили так дорого? День они теряют из-за ожидания ночи, ночь — из-за боязни скорого рассвета.
Сами их наслаждения причиняют им беспокойство и изводят всевозможными страхами, и всякий раз, когда они особенно необузданны, подкрадывается тревожная мысль: «Вдруг это скоро кончится?» Из-за такого переживания оплакивали свое могущество цари, и их не радовало их огромное счастье, но ужасал неотвратимо приближающийся конец. Когда до крайности высокомерный царь персов на гигантской равнине выстроил свое войско и, не в силах определить его численность, лишь охватил взором занимаемое им пространство, то он со слезами сокрушался, что уже через сто лет из такого множества молодых людей никого не будет в живых; однако именно ему, проливавшему слезы, предстояло ускорить их конец и погубить одних на море, других на суше, кого в сражении, кого в бегстве и за короткое время привести к гибели тех, о чьем столетии он беспокоился. Ну а как насчет того, что их радости сопряжены с беспокойством? Ведь они не имеют под собой прочной основы, но та же самая ничтожность, из которой они проистекают, делает их ненадежными. Но каким, ты полагаешь, должно быть время, которое, и по их собственному признанию, злосчастно, если даже то, в которое они поднимаются и в котором достигают сверхчеловеческой высоты, далеко не безоблачно? Слишком большие блага внушают беспокойство, и великая удача заслуживает наименьшего доверия; чтобы сохранить счастье, необходимо другое счастье, и за одними обетами должны последовать другие. Ибо все, что досталось случайно, непрочно; что поднялось чуть выше, больше предрасположено к падению. А ведь никого не радует угроза падения; и потому очень несчастной, а не только короткой должна быть жизнь тех, кто с большим страданием нажил то, чем он владеет с еще бо́льшим страданием. С неимоверным трудом они получают желаемое, в страхе удерживают полученное; при всем том совсем не принимается во внимание время, которое никогда больше не вернется: прежние занятия сменяются новыми, одна надежда порождает другую, один честолюбивый замысел рождает другой. Нет стремления положить конец бедствиям, меняется лишь причина бедствий. Собственные должности измучили нас: много времени отнимают у нас чужие люди. Мало того что мы терпим муки, домогаясь должности для себя: мы уже начинаем хлопотать за других. Мы сложили с себя бремя обвинений и тут же взваливаем на себя бремя вынесения судебных приговоров. Ему мало быть судьей: теперь он председатель суда. А этот состарился, за денежное вознаграждение надзирая за чужим добром; теперь он занимается собственным имуществом. Марий оставил военную службу: ему не дают покоя консульские обязанности. Квинкций спешит освободиться от должности диктатора: его вновь призовут к ней, оторвав от плуга. Пойдет на пунийцев еще очень юный для такого предприятия Сципион; победитель Ганнибала, победитель Антиоха, краса своего консульства, поручитель за консульство брата, он ни в чем не медлил, ведь ему помогал Юпитер: из-за гражданских распрей спаситель отечества окажется в изгнании и после подобающих богам почестей, не сломленный изгнанием, будет утешаться в старости своей непреклонностью. Причин для беспокойства, либо счастливых, либо горестных, хватает всегда; жизнь будет тянуться от одного занятия к другому; досуг никогда не станет реальностью, всегда останется только желанием.
Поэтому, дорогой Паулин, отмежуйся от толпы и в тихой гавани укройся наконец от не соответствующих твоему возрасту треволнений. Подумай, как много тревог ты испытал, как много несчастий и в личной жизни претерпел, и в общественной деятельности навлек на себя; твоя добродетель уже достаточно проявилась в многотрудных и беспокойных делах; испробуй, на что она годится, окажись ты на досуге. Бо́льшая часть жизни пусть будет посвящена государству; что-то из своего времени потрать и на себя.
