О моей жизни полностью

В день моего возведения в должность, пока остальные монахи готовились к процессии для моей встречи, один из них, хорошо знавший Писание и, я думаю, интересовавшийся моим будущим, специально открыл лежавшее на алтаре Евангелие, полагая, что первый же стих, который попадётся ему на глаза, станет предзнаменованием относительно меня[318]. Текст на страницах книги был написан столбцами. В середине третьего столбца его взгляд остановился на фразе, начинавшейся так: «Светильник тела есть око»[319]. И он сказал дьякону, нёсшему передо мной Евангелие во время процессии, чтобы после того как я поцелую серебряное распятие на переплёте, тот всунул палец между страниц в отмеченном месте и раскрыл книгу передо мной, внимательно следя за тем, куда упадёт мой взгляд. Дьякон открыл книгу, обложки которой я согласно обычаю коснулся губами, и пока он украдкой следил, куда падёт мой взор, я, не видя ничего ни в начале, ни в конце страницы, устремил взгляд на тот самый стих. Монах, прекрасно разбиравшийся в таких вещах и видевший, что я невольно сделал то, что он ожидал, подошёл ко мне несколько дней спустя и рассказал как о том, что сделал он, так и о том, что моё действие чудесным образом совпало с его. О Боже, Ты возжигаешь светильник[320] всем, кто верует в Тебя, Тебе ведомо, как ты даровал мне свет идеи, и как посреди охвативших меня тревог моя воля стремится к нему. И хотя моё сердце нечисто и гнусно по моей вине, всё же Ты знаешь, как моя душа тоскует по благополучию тех, то вверен мне. Чем больше я думаю о своих грехах, тем больше я радуюсь их добродетелям. Я знаю, что получу доступ к престолу Твоей милости, поскольку сам проявил милость к устремлениям людей доброй воли.

Будучи принят ими и представ перед собранием капитула, я произнёс проповедь о предсказаниях пророка, и поскольку дело было в воскресенье перед Рождеством, во время, когда читают Книгу пророка Исайи, я сказал: «Вы только что слышали слова пророка Исайи: “Тогда ухватится человек за брата своего, в семействе отца своего, и скажет: у тебя есть одежда, будь нашим вождём, и да будут эти развалины под рукою твоею. А он с клятвою скажет: не могу исцелить ран; и в моём доме нет ни хлеба, ни одежды; не делайте меня вождём. Так рушился Иерусалим, и пал Иуда.”[321] Человек — из тех, кто не робеет пред лицом дьявола. Он хватается за брата своего, когда объединяется с тем, кто рождён Богом. Он также должен быть в семействе отца своего, ибо, став пастырем, он не должен оставаться несведущим в таинствах дома Божьего. Не знающий таинств церкви не достоин управлять ею, потому что “всякий книжник, наученный Царству Небесному”[322], “верный”[323] в сохранении этих таинств, “благоразумный”[324] в тратах, не может быть причислен к “рабам”[325]. И как он будет руководить церковью, не зная церкви? Следовательно, ему позволительно быть в семействе.

А что такое одежда, как не красивое платье изящной работы? Позвольте тому, у кого есть одежда называться вождём, поскольку часто бывает, что ищущий власти своей походкой, речью и делами выказывает свою строгость. Сказано “да будут эти развалины под рукою твоею”, потому как всё, чем можно править, считалось перешедшим под власть вождя, как будто он должен был сказать: “Вы красивы с виду, но надо посмотреть, каковы вы на самом деле”. Зная, в частности, что вам придётся поднимать всё из руин, он отвечает более осторожно: “Не могу исцелить ран”, — то есть, у него нет сил противостоять разрушительной болезни. “Вы смотрите на одежды, которых нет в моём доме, потому что одеяние души — это не то же самое, что и одеяние тела.” Таким образом он признаёт, что не может исцелить ран, ибо трудно постигнуть причины и следствия порока и добродетели за счёт проницательности. И это может быть следствием его бедности, потому что нет в доме хлеба насущного[326], духовной божественной поддержки или усиления внутренней любви, без которой нельзя быть хорошим правителем.