– Человек в полосатом пальто, пришедший к вам в день туманного шквала. Что он искал?
Господин Когвилл снова опустил на глаза свои очки и, убрав в стороны ювелирные линзы для мелких шестеренок, надвинул стеклышки для чтения. Склонившись над толстой книгой учета, перевернул несколько страниц.
– «Фредерик Фиш, – прочитал он, отыскав нужную запись. – Тонкие Зубчатки Краудхью. Две дюжины. Предоплата внесена. Заказ средней срочности».
– Средней срочности? То есть он не торопился?
– О, он весьма торопился, – ответил господин Когвилл. – Но все заказы «особой срочности» клиентов для нас – это «средняя срочность». Мы не собираемся бегать и прыгать по чьему-то там указанию: мы лучшая лавка шестеренок в городе. Обождут, ничего с ними не станется.
– А для чего нужны такие шестеренки? – спросил Джаспер.
Хозяин лавки поморщился, не желая отвечать мальчишке, но тем не менее пробубнил:
– В основном используются в аэронавтике. И не нашей.
– Что это значит? – спросил доктор Доу.
– Эти шестеренки делают лишь на фабрике «Краудхью» в Льотомне. И используют их, соответственно, в основном там.
– Льотомн, значит… – задумчиво проговорил Натаниэль Доу.
Чаще всего в Габене при упоминании города Льотомн у людей в ходу были лишь две реакции: презрительно-снисходительное «Гм, Льотомн…» или мечтательно-мурлыкающее «М-м-м… Льотомн…». Из здешних мало кто бывал в Льотомне, но при этом многие искренне верили историям, которые ходили о так называемом Странном городе. Льотомн был известен тем, что там всегда осень, что там разговаривают коты и что он битком набит чудаками различных мастей.
Доктор Доу не был уверен в правдивости всех слухов о Льотомне (может, про осень и котов – это все выдумки), но то, что там хватает одиозных, экстравагантных, экспрессивных и в чем-то даже ненормальных личностей, он знал точно. Порой указанные личности притаскивали с собой часть своей сумасшедшинки всюду, где бы ни появились. Иногда они появлялись в Габене.
Сам доктор Доу считал жителей Льотомна по большей части легкомысленными и витающими в облаках, а еще склонными к домашней тирании (его экономка когда-то давно приехала в Габен именно оттуда).
– Этот ваш носатый… друг – странная, очень странная личность, – добавил господин Когвилл. – Недаром ему была нужна шестеренка, которую можно достать только в Льотомне. В том городишке даже зубчатые колеса свихнувшиеся, скажу я вам. И ведут они себя не по правилам верчения-кручения. Не удивлюсь, если и сам носатый оттуда – ну, либо оттуда, либо сбежал из лечебницы для душевнобольных «Эрринхауз». Все разговаривал со своей сумкой…
– С сумкой?
– Да, расхаживал у тех вот мелкозубых красоток, – хозяин лавки ткнул рукой в шестеренки, лежавшие на подставке справа от стойки, – и бубнил себе под нос. Думал, будто я не слышу. Просил свою сумку набраться терпения. Говорил ей, сумке то бишь, что она – его любимая балерина, представляете? Что тут скажешь, совсем спятил.
– Что? – Доктор вздрогнул и изменился в лице – хотя из-за шарфа и очков этого никто не заметил. – Балерина? Вы уверены, что он сказал именно это?
– Ну да. Я еще подумал, какая странность.
– Он не говорил, куда пойдет? – с едва уловимым волнением спросил Натаниэль Доу. Джаспер удивился – подобные нотки в голосе дядюшки он слышал очень редко. – Ничего такого? Может быть, адрес оставил, куда написать, когда заказ будет выполнен?
– Никакого адреса этот Фиш не оставил. Он должен был прийти сюда. И он… он уже, видимо, приходил… – Господин Когвилл опустил взгляд в записи. – Судя по указанному здесь времени, вчера, перед самым закрытием. За стойкой стоял один из моих сыновей: тут в графе есть пометка в виде шестеренки – это значит, заказ вручен покупателю.
Хозяин лавки с грохотом захлопнул книгу учета и поднял раздраженный взгляд на посетителей.
– Больше я ничего не знаю. Вы довольны? Еще что-то вызнать желаете или, может, уже сделаете одолжение и выйдете вон?
– Дорогу! Дорогу! Полиция едет! Вы что, ослепли?!
Констебль Бэнкс, клаксонируя и разгоняя прохожих, несся на своем самокате по тротуару Твидовой улицы.
Пару раз избежать попадания под два безжалостных самокатных колесика кое-кому удалось лишь чудом. Но констеблю было все равно – у него на пути возникали какие-то совершенно бессмысленные никчемные личности, и город ничего не потерял бы от их исчезновения. Кто знает, может, они перестали бы захламлять собой улочки, и в этой тесной конуре, Саквояжне, стало бы хоть чуточку легче дышать.
Несмотря на все жалобы на устаревшее (в понимании Бэнкса) служебное средство передвижения, управлялся с ним толстый констебль превосходно. Отталкиваясь время от времени от тротуара ногой и привычно распределяя вес (по половинке пуза симметрично на каждую из сторон самоката), он почти не крутил руль – пусть крутят свои рули ленивые прохожие.
