С тем вместе он утратил бы всякий нравственный смысл и всякую высшую разумность. По-прежнему оставалось бы понятным, почему и для чего существует каждая часть в нем; но почему он весь существует, для кого он нужен в целом своем, – это стало бы непостижимо или, что точнее и хуже, было бы слишком постижимо, что он ни для чего не существует и в сущности никому не нужен. Правда, мы и теперь не знаем его последней цели, а с этим вместе не знаем и настоящей причины, почему он возник, и глубочайшего смысла, который скрыт в нем. Но раз в нем есть целесообразность, мы знаем, что в финале космического развития появится нечто столь достойное и великое, что станет постижимо, для чего возникло это бытие и развивалось в прошедшем столько веков, а с тем вместе и мимолетное настоящее, и наша жизнь в нем получат высокий смысл, значение глубокой мировой необходимости. Мир, следовательно, станет не непостижимым, но только не постигнутым, и постижение его станет первым назначением человека, как одаренного разумом. Выполнение этого назначения наполнит интересом жизнь человека и привяжет его к этой жизни, а сознание скрытой мировой необходимости в своем существовании воспитает в нем сознание долга нести бремя этой жизни даже и тогда, когда оно становится невыносимым. Наконец, и всем проявлениям его деятельности сообщится тогда разумность, планомерность, и он почувствует необходимость этой разумности и планомерности. Напротив, раз в Космосе нет целесообразности и человек сознал это, в его жизни все становится одновременно и возможным, и невозможным. Потому что если все существует ни для чего, то почему бы из существующего хоть что-нибудь необходимо должно существовать? или почему бы из того, чего еще нет, хоть чему-нибудь нельзя было осуществиться? При таком сознании нет основания, на котором хоть что-нибудь можно было бы построить в жизни, потому что нет ничего, о чем бы можно было сказать, что для него то или другое строится. С другой стороны, тогда нет и орудия, с помощью которого возможно было бы воспрепятствовать появлению чего-либо в жизни, потому ни против чего нельзя привести разумного довода. Ничто ни перед чем не имеет преимущества в праве на существование, потому что все одинаково бесцельно, ненужно и бессмысленно. Все сливается в одно безразличное, и в этом безразличном моя воля, каприз, насмешка, безумие и для меня и для целого мира равнозначущи со всем, что когда-либо считалось или вздумает считаться великим и достойным. Мир – великая шутка, и в нем можно только шутить. Все его бесконечное развитие – только нескончаемая улыбка идиота, в которой ни мой гений, ни мое безумие ничего не убавит и ничего не прибавит. При таком сознании человек не может и не должен жить. Среди бессмысленного, принимая участие в этом бессмысленном, могут жить только бессмысленные существа; и все, что носит на себе не только внешний облик человеческий, но и дух его, должно отказаться от этого бессмысленного, выйти из бесцельного круговращения его, и это будет последний, необходимый и достойный акт его разумной воли. Как разумное существо, я отрицаю бессмысленный мир; и так как он все-таки остается бессмысленным, то я ухожу из него – вот необходимое заключение идеи о бесцельности Космоса.
Таким образом, с вопросом о признании или отрицании целесообразности открывается для человечества два пути: один – путь отчаяния и погибели, не единичного, не личного, но всеобщего, мирового; отчаяния за всю историю, бессмысленно совершившуюся, погибели для всего человечества, которому уже нечего более ждать. Это – finis humani generis. Другой путь – путь признания великой разумной целесообразности, скрытой в мире; путь жизни, посвященной раскрытию этой целесообразности и приведению себя и своей деятельности в соответствие с нею. Это – эра нового, великого и заканчивающего периода в истории человечества, к которому во всю свою предшествовавшую историю только готовился он и в сравнении с которым его минувшая жизнь – только блуждание в преддвериях к истинной жизни.
Говоря так, мы не хотим сказать, что важные жизненные соображения должны побудить человека согласиться на признание целесообразности в мире, чтобы избрать второй путь и избегнуть первого. Погибнет или не погибнет человечество, вопрос этот ничего не изменяет в вопросе о существовании целесообразности: ни человеческое счастье, ни человеческие бедствия не придадут бытию целесообразности, если в нем нет ее, ни отнимут ее, если она есть в нем. Целесообразность в мире есть факт внешний для человека, не подчиненный его воле, и признание или отрицание этого факта есть дело исключительно его познания. Да и не согласится человечество обмануть себя из малодушия – признать то, чего нет, чтобы сохранить за собою жизнь. А если в тяжелую минуту предсмертного томления оно и сделает это, оно не вынесет долго обмана: тайное сознание, что нет того, ради чего живет оно, заставит людей по одному и не высказываясь оставлять жизнь.
