Самая же возможность образовать самостоятельную науку обусловлена безграничностью и неопределенностью объектов научного исследования. Это их свойство производит то, что всякий народ может образовать свое понимание как разумное воззрение на мир и на жизнь и безгранично развивать его, расширяя и углубляя. Пробудившееся в нем сомнение будет источником этого понимания; пробудившееся в нем искание будет движущею силою его. Как и наука, другими народами образованная, она будет создаваема теми же способами и так же будет стремиться к истине. Но то, о чем истина, будет иное, чем у других народов; а с ним иное будет и содержание, иная будет и самая наука.
И в самом деле, раз какие-либо сомнения существуют – а разве человечество уже покончило с ними? – не значит ли это, что нет еще правильного, равно для всех убедительного, т. е. научного, разрешения их? И если да, то стремление разрешить их не будет ли стремлением образовать науку, а правильное разрешение их, дающее в результате истинное понимание, – самою наукою? И наука эта, причина которой возникла в жизни данного народа и которая сама образована им, не будет ли наукою самостоятельною? Итак, самостоятельная наука возможна для всякого народа, и она необходима для него, как выражение жизни его разума и как раскрытие лучшей стороны его природы. В своем историческом развитии она будет последовательным разрешением всех вопросов и сомнений, пробуждающихся в его сознании, и всех трудностей, возникающих в его жизни.
Здесь, естественно, оканчивается выполнение задачи, которую мы себе поставили. Но быть может, не будет излишним, если прежде, чем окончательно отойти от нее, мы сделаем общий обзор этого выполнения и последним взглядом окинем тот утомительный путь, по которому медленно двигались до сих пор.
Тайное чувство, которое руководило нами при постановке задачи этого труда, было чувство неудовлетворенности теми двумя формами, под которыми, последовательно видоизменившись в истории, ныне является деятельность человеческого разума, – наукою и философиею; и это чувство поддерживалось сознанием, что оно разделяется и всеми лучшими умами нашего времени, – теми умами, которые не могут остановиться в познании ни на достоверной поверхности, ни на недостоверной глубине. И в самом деле, с тех пор как наука бережно остерегается всякого умозрения и не руководится более принципами и целями полного объяснения, а философия до такой степени чуждается всего доказательного и простого, что если бы каким-нибудь образом прояснилась одна из ее собственных областей или если бы затемнилась и спуталась одна из областей точной науки, то можно быть уверенным, что она тотчас отвернулась бы от первой и приняла бы в себя вторую, – в это время, при этом странном раздвоении деятельности одного и того же деятеля, самый деятель, человеческий разум, уже не может более оставаться удовлетворенным; и вопрос: что́ такое – уже не наука, не философия, но то нормальное, что должно было бы заканчивать собою деятельность познающего в человеке начала и по сравнению с чем должны быть оценены и изменены наука и философия, этот вопрос становится основным и первым вопросом сознания.
Это нормальное, это третье по отношению к
Понимание не есть только знание, потому что нередко, многое зная, мы ничего еще не понимаем; и оно не есть также наука, как система знаний об одном, или философия, как система мыслей о другом. Оно есть знания, такие и так соединенные, что ни до появления их разум не может почувствовать себя вполне и навсегда удовлетворенным, ни после их появления – оставаться еще неудовлетворенным; это есть то, что заканчивает собою деятельность разума, приобретая что, он от искания переходит к созерцанию, после чего он довлеет в себе, не ищет, не спрашивает более; и не может уже искать, не в силах более спрашивать.
