Вторая часть высказывания Гераклита может быть понята по-разному: и как указание на посмертную славу, и как просто магистральный метод Гераклита, для которого жизнь и смерть – это моменты действия Логоса при самореализации его огня, так что как только все меряется мерой Логоса, жизнь и смерть оказываются лишь вспомогательными понятиями, зависимыми друг от друга и потому недостаточными для объяснения истины мировых процессов.
Трудности понимания этого высказывания в том, как толковать существительное «нрав» (греч. слово «этос», от которого произошло и слово «этика») и глагол «мыслить» (буквально «иметь замысел», греческое «гноме», объединяющее в себе значения мысли и намерения). Следует учитывать, что сама идея рационального обоснования всего, в том числе суждений о человеческих поступках, еще не утвердилась в философии, Гераклит только вводил свое понятие Логоса как рационального принципа, и поэтому выражения вроде «разумное основание поступков» или «обоснование нравственности» были бы невозможны в этой философии.
Поэтому нрав – это слово, близкое к «поступок», если понимать его не как исключительное действие, а как в выражении «о человеке судят по его поступкам», а «мыслить» – это не столько подвергать действия рациональной проверке, сколько обосновывать бытие как таковое, иметь «проект» (в смысле современного английского
Итак, можно понять эти слова так: люди совершают опрометчивые поступки и плохо ведут себя и на войне, и в мире потому, что не могут отнестись к жизни как к проекту, к замыслу, в котором есть какой-то смысл; тогда как божественный ум, ум богов или героев, не страшащихся смерти, впервые по-настоящему мыслит жизнь и утверждает свободу мироздания, утвердив свободу мысли. Эти слова ближе всего стоят к «диалектике господина и раба» Гегеля, где именно божественный ум, не страшащийся смерти, делает раба господином. Это рассуждение цитирует античный критик христианства Цельс, обвиняя христиан, презиравших мирскую мудрость и предпочитавших мудрость Креста, в несамостоятельности мысли, неуважении к собственным интеллектуальным истокам и зависимости от отвергаемой ими античной философии. По мнению Цельса, христиане заимствовали мысли Гераклита, не ссылаясь на него.
Дух (демон) здесь самое общее название божества, фактически синоним божественного ума из предыдущего выражения: это может быть и божество, духовное существо, и обожившийся герой. Ребенок по-гречески νήπιος “нэпиос”, то есть буквально не говорящий, не владеющий словом-эпосом, а умеющий только нечленораздельно лепетать (то же, что латинское infans или украинское немовля). Здесь тот же корень, что в слове «эпос» (речь, повесть), – в чем можно видеть и скрытый выпад Гераклита против эпиков и вообще любых вещателей-демагогов, владеющих этим эпосом, которые оказываются как младенцы в сравнении с теми героями, к которым они пытаются обращаться и о которых пытаются говорить.
Лебедев очень точно толкует эти слова как соединение трех семантических кодов: «Всякое индивидуальное явление мира множественности порождается за счет победы в «войне» над своей противоположностью (военный код), либо в результате победы в судебной тяжбе (ἔρις – судебный код), либо «беря в долг», одалживая субстанцию и время существования у своей противоположности. Например, день заимствует продолжительность у ночи (за счет ее сокращения) или зима – у лета (долговой или хозяйственный код)» (Л 306).
В таком случае мы предлагаем восстановить сюжет этого отрывка примерно так: возмездие, то есть установление справедливости, есть не удовлетворение чувств и даже не удовлетворение бытия, а только эпизод войны, то есть некоторого всеобщего устройства природы, по отношению к которому любая развязка (трагический катарсис, освобождение, возвращение справедливой нормы) есть лишь эпизод. Никакая война невозможна без взятия в долг, мы одалживаем хотя бы время на войну у своих дел. Но так как долг возвращается по неким общим законам, то война всеобщая, потому что хотя бы свидетелями долга и его возвращения являются все, раз все еще и за возмездие и справедливость.
