Сравнительно немногочисленные аллюзии в поэзии Пастернака, как правило, не относятся к тем модернистским «специализированным аллюзиям», которые согласно Абрамсу, расчитаны на «детективную работу ученых комментаторов». Они редко выходят за пределы основного фонда знаний среднеобразованного читателя первых десятилетий ХХ века, отсылая к героям и сюжетам древнегреческих мифов, к Библии, к произведениям Шекспира, Пушкина или Гете, к известным историческим личностям, к великим композиторам и их музыкальным произведениям. Однако при этом в большинстве случаев пастернаковские аллюзии воспринимаются как непонятные и/или неточные, поскольку ближайший контекст затемняет, размывает или сдвигает само их значение. «Детективная работа» комментатора тогда заключается вовсе не в том, чтобы идентифицировать «специализированные аллюзии», а в том, чтобы выявить внутренние семантические связи, которые объясняют появление в тексте внешне немотивированных отсылок к хорошо известному или легко находимому.
Цель данной работы состоит в том, чтобы истолковать серию аллюзий в цикле Пастернака «Разрыв», поскольку существующие комментарии к ним ограничиваются краткими энциклопедическими справками (притом не всегда точными) и оставляют без ответа вопросы об их смысле[542].
Первая из этих аллюзий появляется в четвертом стихотворении цикла и отсылает к физическим опытам и приборам:
Душевное состояние лирического героя — «приступ печали», который может «потушить» лишь жар любовной страсти, — сравнивается с ртутью в знаменитом лабораторном опыте итальянского физика и математика Евангелисты Торричелли (1608–1647), который обессмертил его имя, ибо доказал существование атмосферного давления и возможность его измерения. Этот опыт, поставленный Торричелли в 1643 году и описанный во всех школьных курсах физики, был довольно прост. Он закрыл пальцем отверстие в запаянной с одного конца трубке, наполненной ртутью, и опрокинул ее в сосуд, тоже наполненный ртутью. Когда трубка была открыта, ртуть в ней под давлением воздуха ушла вниз до определенного уровня, а над ней образовался вакуум (собственно «Торричеллева пустота»). Прямым следствием опыта стало создание барометра, а затем и ртутного насоса. По всей вероятности, чувства героя «Разрыва» уподоблены находящейся под давлением ртути в приборе, сконструированном по принципу пустоты Торричелли, — то есть мы имеем дело с характерным для аллюзивной техники Пастернака метонимическим сдвигом.
Почему же в таком случае ртуть, как и «приступ печали», гремит? Прежде всего сравнение может быть понято фигурально, как автометаописание: гремящий→громко звучащий→громко, с жаром, говорящий. Сами стихи говорят о перепадах любовных чувств так же, как ртутный столб в барометре говорит о перепадах атмосферного давления (ср. ниже: «Помешай мне шуметь о тебе!» [I: 184])[543]. На это значение накладывается другое, побочное, порождаемое ассоциацией словосочетания «гремящий <…> как ртуть» с гремучей ртутью — взрывчаткой, которая использовалась в качестве детонатора[544]. Оно связано в тексте с мотивом огня, внутреннего «пожара сердца», который способна «потушить» только телесная близость с возлюбленной — еще более сильный жар объятий («О, туши ж, о, туши! Горячее!» [I: 184]).
Соединение двух огней, — внутреннего и внешнего, — которое вызывает «гремучий» взрыв страсти, можно соотнести с алхимической символикой, которая сходным образом описывает слияние подобных элементов. Главным из них является философская ртуть, которая обычно отождествляется с женским началом (но в некоторых системах, наоборот, с мужским)[545]. Противоположностью ртути является сера, и цель алхимика заключается в том, чтобы найти способ слить эти элементы в одно целое, подобно тому, как мужчина совокупляется с женщиной. Любопытно, что в музыкально-алхимическом сочинении Михаеля Майера «Atalanta fugiens» (1617) центральной эмблемой соединения противоположностей — серы и ртути, мужского и женского — выступает древнегреческий миф о бегунье Аталанте, к которому Пастернак отсылает в пятом стихотворении «Разрыва» («Заплети этот ливень, как волны, холодных локтей…»):
