2. «Охота на Аталанту» или бег наперегонки с ней, в котором проигравшие теряют жизнь, а выигравший получает жестокосердую красавицу в жены. К этому сюжету отсылает традиционное сравнение «как лань», которое указывает на феноменальную скорость быстроногой бегуньи и в то же время поддерживает параллель с охотой на пугливого зверя[556]. Лошадиное имя победителя Аталанты Гиппомен отзывается в лошадиных мотивах стихотворения (ср.: «Где любили бездонной лазурью, свистевшей в ушах лошадей» и «треском <…> копыт») и легко может быть соотнесено с пастернаковским автопортретом в «Январе 1919 года» из цикла «Болезнь», который в сборнике «Темы и варьяции» предшествует «Разрыву»:
3. «Охота с Аталантой» или беззаконный половой акт, который охваченные желанием (иначе — похотью) Аталанта и Гиппомен, забыв обо всем, совершили в священном храме (по одной версии — Зевса, по другой — Кибелы). Согласно Аполлодору, это произошло во время охоты: «Говорят, что эти супруги однажды, охотясь, зашли в храм Зевса и там насладились любовью»[557]. За осквернение святыни «срамным деянием» Аталанта и Гиппомен были превращены в львов, о чем рассказано, в частности, в «Метаморфозах» Овидия:
Именно к этому сюжету у Пастернака восходят мотивы потери памяти («обеспамятев, гнал») и освобождающего нарушения запретов в сексуальном акте («На волю!»), а также лесо-анималистские образы. Особенно важно, что слово «когтей», напоминающее о превращении любовников-охотников во львов (ср. во втором стихотворении цикла «Я их мог позабыть», следующего в «Темах и варьяциях» за «Разрывом»: «По когтям узнаю тебя, львица»), входит в длинный рифменный ряд «локтей — лапте — Актей — лошадей — когтей», где все лексемы имеют эротические коннотации, а завершающее его сравнение «как те», вероятно, отсылает к Аталанте и Гиппомену.
Во всех трех сюжетах Аталанта выступает вовсе не как охотница-девственница, ипостась Артемиды-Дианы, а, наоборот, как завоеванный трофей вожделения-охоты — как уступившая мужчине девушка, нарушившая обет безбрачия и превратившаяся в сексуально раскрепощенную женщину-львицу. Лирический герой «Разрыва» хотел бы видеть свою возлюбленную подобием такой Аталанты, а самого себя — ее покорителем-Актеем, то есть одновременно новым Мелеагром и новым Гиппоменом[559]. Тема желания связывает между собой четвертое и пятое стихотворения цикла, которые занимают в нем центральное положение и отличаются от всех других его частей сверхдлинным трехсложным размером (в основном шести- и даже семистопный анапест), изощренной звукописью и возбужденно-императивной интонацией. За взрывом страсти, однако, немедленно следует собственно разрыв, момент расставания; желание, по всей видимости, остается неудовлетворенным и сменяется мыслями о самоубийстве и ненавистью к «убегающей Аталанте». Чувства, которые испытывают при этом герой и героиня, не совпадают, на что указывают музыкальные аллюзии в шестом стихотворении цикла:
Плачущая героиня ждет от героя «реквиема лебединого» — то есть такого отношения к ее уходу, которое было бы созвучно романсу Э. Грига «Лебедь» на слова Ибсена, имевшему огромную популярность в России на рубеже XIX и ХХ столетий. Как показал А. И. Климовицкий, в культурном контексте Серебряного века этот романс ассоциировался и с другим «Лебедем» — лирической пьесой Сен-Санса из его программной сюиты «Карнавал животных», которая, благодаря знаменитой хореографической миниатюре М. Фокина и А. Павловой превратилась в «Умирающего лебедя» и приобрела связь с мифологемой «лебединой песни»[560].
