–И каков же он? – живо заинтересовался БОГ.
–Мне кажется, что как только я напишу Роман, то сразу и умру! – грустно сказал я.
–Что!? – ОН чуть не подавился очередным куском мяса.
–То, что слышал…
Бог усмехнулся, наполнил рюмки до краёв, встал.
–За великий процесс творчества, который непрерывен и вечен!
–За творчество, – я тяжело поднялся из своего кресла, без особого энтузиазма осушил рюмку до дна, а потом плюхнулся обратно.
–Мой друг, – тепло произнёс БОГ. – Та белиберда, которая сейчас выходит из-под твоего пера, – это так, разминка, игра в бирюльки. Главная книга у тебя впереди. Я же уже как-то говорил тебе об этом!
–Спасибо за оценку моего творчества! – с обидой воскликнул я.
–Ну, не обижайся, – смутился ОН. – Под белибердой я понимаю отнюдь не то, о чём ты подумал.
–И что же?
–Роман твой очень хорош, талантлив, увлекателен, интересен. Но он будет несколько слабее той книги, которую ты напишешь немного попозже. Понимаешь?
–И когда же я напишу эту самую гениальную книгу? – насторожился я. – А, вообще-то, ты давеча утверждал, что судьбы и предопределённости нет, и человек творит свою жизнь в силу характера и массы различных случайностей. Если это действительно так, то откуда ты знаешь всё наперёд? А?!
–Ладно… Последний тост, и мне, увы, пора, – вдруг засуетился ОН. – За здоровье!
–Постой, постой, мерзавец! – вскочил я. – Не уходи от ответа!
-Спасибо за компанию, меня ждут очень важные, ответственные и крайне срочные дела. ВСЕЛЕННАЯ, знаешь ли, полна проблем!!! До встречи, мой друг, до скорой встречи, – ухмыльнулся БОГ. – Пиши РОМАН, заканчивай его. Запомни один очень важный постулат. Никогда не опасайся конечной станции. За ней всегда следует другая, потому что движение бесконечно! Время у тебя ещё есть, не волнуйся. До встречи! КОСМОС, однако, зовёт! Ибо…
ОН мгновенно исчез, оставив после себя лёгкую вибрацию воздуха, которая не смогла пошевелить ни одного печального и блеклого листа под моими ногами. Ибо…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «КОСМОС».
Как может глина говорить
горшечнику: «Что ты творишь!?».
Дело не в том, что женщина тебя простила,
а в том, – простил ли ты сам себя…
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Казалась так холодна
Луна на небе рассвета,
Когда разлучались мы.
С тех пор я не знаю часа
Грустнее восхода зари!
Океан лениво, тяжело и мрачно колыхался у моих ног. Скалы, на которых я стоял, вполне успешно сдерживали натиск огромной водной массы, что нельзя было сказать о пустынном, сером, голом и беспомощном пляже. Свинцовые, мрачные и холодные волны то решительно накатывались на него, захватывая и всасывая в себя гальку и песок, то возвращались обратно в породившую их бездну, перемешивались в ней, как в гигантском миксере с тёмной глубинной водой, не знающей ранее света и неба. Образовавшийся в результате этого ледяной кипящий коктейль снова поглощал пустынный серый берег, истязал его некоторое время беспощадно и жестоко, безуспешно пытался продлить сладкие садистские ощущения, но его безумные потуги были тщетны.
Волны разочарованно и неохотно покидали истерзанную плоть пляжа и, крутясь в гигантском подводном круговороте, опять смешивались с глубинными слоями воды, теряли свою индивидуальность и забывали о существовании некогда желанной и не раз познанной суши.
Всё обозримое пространство вокруг меня было наполнено и переполнено свинцом, насыщено и перенасыщено мрачным томлением и глубоко скрытым, но крайне напряжённым беспокойством. Рыбачьи лодки и суда в предчувствии приближающегося шторма уже давно поспешно укрылись в бухте, расположенной недалеко от того места, где я находился.
ПОЭТ неслышно и незаметно подошёл сзади, задумчиво продекламировал:
О, когда б ему показать
Рыбаков далёкого Осима:
Как их рукава влажны.
Но морская вода бесцветна,
Не окрашена кровью слёз.
-Имбумонъин-но-Тайфу, придворная дама, талантливая поэтесса… Вздорная женщина. Собственно, все эти существа вздорны, – задумчиво улыбнулся я. – А ведь мы с вами находимся сейчас прямо напротив маленького рыбацкого острова Осима. Где-то там он скрывается, – в этой серой, утренней, туманной пелене. Живёт своей долгой, тихой и однообразной жизнью и наплевать ему на всю Вселенную и кипящие в ней страсти. Кстати, давно хотел на нём побывать.
–Сир, а что мы вообще делаем в Японии? – тоскливо произнёс ПОЭТ. – Бродим уже целую неделю по этим мрачным и холодном местам, созерцаем море и скалы, цедим из напёрстков тёплое и мерзкое сакэ, едим палочками бесконечный рис, от которого меня уже тошнит и воротит, поглощаем противную сырую рыбу и полу сырых моллюсков. Я похудел на целых пять килограмм! Хочу большой кусок жаренной сочной телятины, да соответствующий соус к ней, да рассыпчатой картошечки на сливочном масле, да стакан Звизгуна с инеем, да солёного сала с чёрным хлебом и с горчицей, да бочковых солёных помидоров, или огурцов, а ещё лучше груздей на закуску! Не могу так больше! Хоть убейте! Чувствую, что погибну я на этом чёртовом острове от физического и умственного истощения во цвете лет!
