–Эх, мне бы ваши проблемы! «Селёдка равнозначна измене»… Фантасмагория какая-то! Милейший, я отношусь к той категории людей, которые находятся выше любой политической и какой-либо иной ситуации и конъюнктуры. Вы до сих пор этого не поняли? Поскребите по сусекам, проведите ревизию погребов, ну что, мне вас учить!?
Официант напрягся, как перед стартом на короткую дистанцию, побагровел.
–Да, и подайте для начала нам вина, пару бутылок. Красного, молодого, под мясо. А вот под картошечку и под селёдочку полагается несколько иной напиток, – усмехнулся я. – Нет ли у вас чего-нибудь такого этакого забористого, крепкого, чистого, прозрачного, холодного, в запотевшем графинчике, ну, вы меня понимаете? Предупреждаю, коньяк я не люблю, от него у меня изжога.
–Понимаю, понимаю… – официант снова перешёл на громкий шёпот. – Но, Милорд, при всём глубоком уважении к вам смею напомнить о запрете домашнего производства крепких спиртных напитков.
–Да что же это такое!? – возмутился я. – А как обстоят дела с крепкими спиртными напитками не домашнего производства?
–Имеется у нас, конечно, акцизная монопольная виноградная настойка, но гадость страшная. Руки бы отбить её производителю! Не советую, – официант скорчил такую гримасу, что у меня полностью пропало желание отведать этой самой акцизной дряни.
–Ну и что же вы можете всё-таки нам сказать по поводу настоящего мужского напитка, чистого, как слеза ангела и холодного, как пять горных ледников? – я пристально и сурово посмотрел на официанта.
–Не знаю, чем Вам и помочь, Милорд, – засуетился и покраснел он.
–Помогать мне не надо, это я вам в случае чего помогу. Милейший, разговоры закончены, пора действовать. Думаю, что вы всё поняли и осознали. Особенно насчёт упомянутого мною крепкого напитка… А для начала в качестве аперитива, пожалуйста, этого, как его, – «То-То», двести грамм. Нет, четыреста. Ну, живее, живее! Время пошло!
–Слушаюсь, Милорд, сей момент! Но, разрешите задать один вопрос?
–Валяйте…
–Вы упомянули о каком-то коньяке. Что это такое?
–Как, вы не знаете, что такое коньяк? – искренне удивился я.
–Нет, Милорд, впервые слышу…
Я поражённо воззрился на официанта. Тот смутился и побагровел.
–Бывает, бывает, – произнёс я задумчиво. – Странно, странно… Ну ладно, идите же. А коньяк, – он и в Африке коньяк…
–Понятно, Милорд! – официант исчез.
Мы с ШЕВАЛЬЕ некоторое время посидели молча, созерцая окружающую нас обстановку. Потом юноша задумчиво и как-то нервно произнёс:
–Сир, разрешите поговорить с Вами откровенно, насколько это возможно?
–Давайте, дерзайте… Перед близким принятием пищи я становлюсь особенно добрым, даже добрее, чем после трапезы.
–Так вот, меня чрезвычайно удивляет Ваше воздействие на людей. Понятно, что Вы Король, но об этом сейчас в данный момент знаю только я один. Человек Вы неординарный, это ясно… Таких, как Вы, вокруг конечно не так много, но, извините, имеются и другие достаточно яркие, умные и оригинальные личности, в том числе и отягощённые титулами и званиями. Но почему, увидев Вас первый раз, ещё до того, как я понял, что Вы Король, мне стало как-то тревожно на душе, и внезапно я ощутил в отношении Вас какие-то непонятные и неосознанные чувства почтения, уважения, страха и даже необъяснимого раболепия? В чём Ваш секрет? Не пойму…
–Не стоит мучаться над разгадыванием этого секрета. Всё очень просто, – усмехнулся я.
–Постойте, постойте! Ну, вот пример! Сидим мы с Вами за одним столом. Я – молодой, красивый, в блестящих доспехах, при гербе, которого здесь ранее я думаю, не видели, но должны чисто интуитивно ценить и почитать его владельца. Рядом со мной Вы, Сир… Одеты весьма скромно, почти как монах. Этот посох! Внешность имеете благородную, но, извините, в общем-то, нередко встречающуюся в нашем сословии. Но почему-то ко мне обратились – «Ваша Честь», заметьте, – не «Ваше Сиятельство», не «Ваша Светлость». А в отношении Вас сразу прозвучало – «Милорд»! Вы же знаете, что такое обращение может быть адресовано только к очень знатным господам! В чём секрет!? Не понимаю! Извините за откровенные и, возможно, несвоевременные мысли.
–Эх, – молодо, зелено. «Мой друг Горацио, есть многое на свете, что неизвестно нашим мудрецам!» – весело и благодушно произнёс я.
–Извините, Сир, а кто такой Горацио? – спросил юноша.
–Кто такой Горацио? – сначала беспечно усмехнулся, а потом тревожно и сосредоточённо задумался я.
Действительно, кто такой Горацио, при чём здесь этот самый Горацио? В памяти вдруг всплыло ещё одно имя. Шекспир… Уильям Шекспир… Кто он такой? Я напрягся, пытаясь как-то зафиксировать, привязать это загадочное имя покрепче к расшатанному стойлу в моём мутном сознании, но у меня ничего не получилось. Вроде бы проясняющийся в голове образ вдруг исчез, растворился, канул в небытие. Я заскрипел зубами, стиснул кулаки, застонал от досады. Впрочем, это состояние длилось недолго.
