Вот и сейчас. Вот уже генерал подался в седле. Вот-вот призывное крикнет. И вдруг… с пригорка вналёт ядро. И в ту же секунду Адрианов решил, что привиделось. Из правой ноги генерала на землю хлынула кровь.
Осел генерал. Вцепился в поводья:
«Усидеть, усидеть. Виду войскам не подать».
Минута казалась годом. Качнулся Багратион. Без стона повалился на землю.
Подбежала генеральская свита. Стащили сапог. Мундир расстегнули. Отложили стальную шпагу.
Явился армейский доктор. Осмотрел, покачал головой.
– Осколок. Смертельно.
Кое-кто потянулся к шляпам. Вырвался стон у пожилого полковника.
Адрианов пытался пробиться к Багратиону. Его оттеснили.
– Я же при генерале!..
– Ступай, ступай! – прикрикнули офицеры. – Больше не надобен.
«Убит, убит», – пошло по войскам.
И вдруг непонятное стряслось с кирасиром. Увидел он Багратионову шпагу. Секунду смотрел. Потом схватил – и навстречу французам. Добежал, пырнул одного, другого. Замерли офицеры. Затаили солдаты дыхание. Разит кирасир Адрианов врагов, лишь шпага на солнце сверкает. Багратионова, непобедимая шпага.
Пока Кутузов разговаривал с генералом Вольцогеном, у Курганной батареи произошло вот что. Сюда на помощь Барклаю-де-Толли с правого фланга по приказанию Кутузова прискакал генерал Милорадович. Как раз русские начали отступление.
Горяч Милорадович. Лихой, боевой генерал, суворовский. Не зря он послан сюда Кутузовым.
Кричит Милорадович что-то солдатам, глохнут, как в вате, в артиллерийском гуле слова. Решил генерал личным примером увлечь войска. Взял он с собой адъютанта и с места в карьер, галопом по полю навстречу французам. Влетел на пригорок, осадил скакуна, спрыгнул на землю.
– Распорядитесь, – командует адъютанту, – подать сюда завтрак.
Многое видел адъютант на своём веку, знал генеральскую лихость, однако такое… Стоит, растерялся.
Рвутся кругом гранаты. Картечь как дождём поливает – верная смерть.
– Завтрак подать! – кричит Милорадович.
Бросился адъютант выполнять приказание. Тащат генералу еду. Ухватил он утиную ногу, из фляги водой запивает.
Не стихает зловещий бой. Ядра бугор осыпают. Видят солдаты под огнём генерала.
– Господи, пищей, никак, занялся!
– Да ну!
– Ей-ей! Утиную ногу ест.
– Выходит, наши дела неплохи.
– Братцы, вперёд!
Собрались солдаты с силами, бросились на французов. Этот момент и увидел с холма Вольцоген.
Уцелел под огнём Милорадович. Понял: не зря прискакал под пули. Отшвырнул недоеденный кус утятины. Снова вскочил на коня. Вернулся к своим полкам:
– Дружно, вперёд! Герои!
Бьются, бьются солдаты. Огромным факелом пылает Бородино. Третий час после полудня. Кто сказал, что попятились русские?!
Солдат Изюмов до Бородинской битвы ни разу не отличился. Хотя и мечтал о славе. Всё думал, как бы её поймать.
Ещё в самом начале войны у Изюмова произошёл такой разговор с каким-то солдатом.
– Что такое есть слава? – спросил Изюмов.
– Слава есть птица, – ответил солдат. – Она над боем всегда кружится. Кто схватит – тому и слава.
То ли в шутку сказал солдат, то ли и сам в подобное верил, только потерял с той поры Изюмов покой. Всё о птице чудесной думает. Как же её поймать?
Думал об этом под Витебском. Другие солдаты идут в атаку, смело колотят врагов. А Изюмов всё время на небо смотрит. Эх, не прозевать бы волшебную птицу! И всё-таки прозевал. Слава другим досталась. Во время боёв под Смоленском опять повторилось такое же самое. И здесь остался без славы солдат.
В огорчении страшном Изюмов. Пожаловался он товарищам на свою неудачу.
Рассмеялись солдаты:
– Славу не ловят, слава сама за храбрым летит. Она и правда как птица. Только лучше о ней не думать. Отпугнуть её можно враз.
И вот в Бородинском сражении солдат и вправду забыл о славе. Не то чтобы сразу, а как-то так, что и сам того не заметил.
Битва клонилась к концу. Французы стараются вырвать победу. На русскую пехоту были брошены кирасирские и уланские полки. Разогнали кавалеристы коней: сторонись – любого сметут с дороги.
Глянул Изюмов и замер. Замер и тут же забыл о славе. Об одном лишь, как устоять против конных, думает.
А кони всё ближе и ближе. Растопчут они солдат. Обрушатся палаши и острые сабли на русские головы. Изюмов даже поёжился. Стоял он в самом первом ряду.
– Ружья к бою! Целься. Подпускай на убойный огонь! – раздалась команда.
Вскинул ружьё Изюмов. Стрельнул. А что дальше произошло, то точно и не расскажет. Со стороны-то оно виднее.
Стоял Изюмов секунду как столб, а потом вдруг вскинул ружьё на манер штыковой атаки и ринулся навстречу французской коннице.
Побежали за ним солдаты.
И получилось, что пеший пошёл в атаку на конного.
– Ура! – голосит Изюмов.
– Ура! – не смолкают другие солдаты.
Опешили французские кирасиры и уланы. На войне ещё не бывало такого. И хотя атаку свою, конечно, они не оставили, однако поколебался как-то у конных дух. А это в сражении главное. Наполовину пропал замах.
Подлетели солдаты к французам, заработали штыками. Чудо творится на поле – пеший конного вдруг побивает. Разгорелся солдатский пыл.
