Спустились французы в овраг. Отмерила Мотя четыре шага от какой-то коряги, указала:
– Вот здесь.
Отложили солдаты ружья. Сняли мундиры. Лопаты в руки. Довольны французы: близка удача.
– А ну, не мешайся! – кричат на Мотю.
Роют французы. Потеют французы. Французы вовсю стараются.
А в это время там наверху, над краем оврага, из-за кустов высунулась чья-то бородатая голова. Следом за ней другая: улыбнулся Моте безусый парень, глазом хитро моргнул.
Смешно, хихикнуть хотела Мотя. Однако сдержалась.
Зашевелились кусты над оврагом. Поднялись крестьяне в свой полный рост. Один за другим прыгают вниз партизаны.
Минута, вторая – вповалку лежат французы. Руки вожжами скручены. Идут партизаны домой. Гонят солдат французских.
– Эка, удачлива ты, Матрёна, – хвалит девочку тот бородатый.
– Ахтёры вы с нашим старостой, – хихикает парень.
– Семь штук – дела нешутейные, – рассуждает какой-то мужик.
– Подумаешь, семь, – улыбается Мотя. – Намедни их было двадцать.
Вот и всё. Вот и рассказ про деревню Ивановку, про отважную Мотю, Мотю-Матрёну – русскую девочку.
Штабной офицер Хитаров, докладывая Кутузову о действиях русской армии, всегда преувеличивал наши успехи.
– Сегодня, ваша светлость, столько-то французских солдат побито. (А побито в два раза меньше.)
– При таком-то деле, ваша светлость, столько-то взято в плен. (А взято – дай бог половина.)
Заметил это Кутузов и как-то:
– Выходит, голубчик, мы с одной Бонапартовой армией справились. Почитай, взялись за другую?!
Смутился Хитаров, сбавил свой пыл. Однако прошло какое-то время, и опять за то же.
– Сегодня столько-то пушек у французов отбито. (А их вовсе в этот день не отбито.)
– А партизаны доносят, что три знамени взято в плен. (И тоже, шельмец, придумал.)
Разозлился Кутузов:
– Да как ты, голубчик, смеешь доносить мне, прости старика, столь беспардонную ложь!
И тут-то Хитаров признался:
– Не могу я, ваша светлость! Оно же хочется, чтобы скорее. Чувства во мне говорят патриотические.
Подивился Кутузов:
– Скорее?
Подумал. Позвал адъютанта:
– Подай-ка ружьё.
Опять повернулся к Хитарову:
– А знаешь ли что, голубчик? Чтобы было оно быстрее – на, получай ружьё и ступай-ка в маршевый полк немедля.
И тут же отдал приказ об этом.
В каком-то селе под Сморгонью Кутузов попал на крестьянскую свадьбу.
Пригласили – не отказался.
Изба-пятистенок. Столы и лавки в длиннющий ряд. Место для плясок. Вёдра с рассолом – для тех, кто начнёт хмелеть. В ярких одеждах гости. Жених в рубахе небесного цвета. В розовых лентах невестин наряд.
Сидят молодые. Рядом Кутузов.
Вот так невидаль в русской деревне! Свадьба не то чтобы с каким генералом, а прямо с самим фельдмаршалом! Вкруг избы всё село собралось. Буйно идёт веселье. Пьют за невесту.
– За жениховье здоровье!
– Горько, горько! – кричат крестьяне.
Целуются молодые.
Идут полноверхие чары:
– За то, чтобы полная чаша в доме!
– За здоровье отца невесты!
– За женихова родителя!
– За матерей! (И разом, и по отдельности.)
И вдруг:
– За его светлость фельдмаршала князя Кутузова!
Поднялся Кутузов с почётного места:
– Увольте, увольте! Я не жених, – и сам подымает чару. – За матушку нашу – Россию. За богатырский народ!
– За Россию! – кричат крестьяне.
Вернулся Кутузов в штаб свой с веселья. Окружили его генералы.
– Ваша светлость, вам ли по свадьбам мужицким ездить, здоровье своё не беречь. – И в адрес крестьян с укоризной: – Война кругом полыхает, а им хоть бы что, свадьбы себе играют. Как-то оно не совсем прилично.
– Прилично, прилично, – ответил Кутузов. – К мирной жизни народ стремится. Чует конец войны. Мир, а не бой, жизнь, а не смерть исконно в душе россиянина.
В лесу на поляне, меж сосен и елей, присмотрели солдаты отличное место. К ночлегу готовятся русские.
Мороз. Без малого тридцать. Утоптали солдаты сугробы, отбросали от центра снег. Навалили огромных брёвен. Пожаром дыхнул костёр. Пламя мороз съедает.
Греют солдаты спины, греют солдаты руки, шинели, развесив, сушат.
Сварили солдаты щи, приготовили кашу. Достали ложки, уселись есть.
А в это время в той же округе блуждали по лесу, сбившись с дороги, остатки какой-то французской промёрзшей голодной роты.
Огонь приманил французов. Вышли они к поляне. Застыли при виде костра и каши. Желудки готовы прыгнуть наружу.
Не удержался какой-то солдат. Бросился к русским. Миску схватил у крайнего и кинулся снова в лес. Однако увяз в сугробе. Схватили его солдаты, притащили к огню.
Француз тощий. Кожа да кости. Лишь глаза, как у зверя, огнём горят.
– Тьфу, басурман, лишь кашу мою испортил! – ругнулся тот, что лишился миски.
– Ладно, Куняев, в Париже отдаст, – шуткой ответил кто-то.
То ли больно жалкий вид у голодного, то ли от огня размякли сердца солдатские, то ли чуют – конец войне, – только не тронули наши француза.
Усадили его к костру, дали миску и ложку.
– На, наедайся.
– Откуда ты взялся?
– Как леший тебя не съел?
Уплетает солдатскую кашу француз, как удав, не жуя, глотает. А сам в сторону леса рукою тычет.
