Я предложил провести тайное голосование по вопросу о доверии, разослав бюллетени всем студентам университета. Голосов в пользу моей отставки теперь набралось около сорока пяти, но вместо шести «против» оказалось почти две тысячи. Начался вой и блеяние насчет моих неконституционных методов. Я не стал обращать на них внимания, а написал статью в одну из центральных газет и встретился с этими парнями для открытой дискуссии на телевидении. Они укоряли меня за то, что я пошел на такие крайние меры, чтобы их победить. Я отвечал им, что больше всего они стремились привлечь к себе внимание публики, и я, как хороший ректор, удовлетворил их пожелания.
Мужчинам моего возраста и моей профессии свойственно делать вид, что они моложе, чем на самом деле. В Голливуде я узнаю только половину своих знакомых: лысым вшивают пышные шевелюры, волосатые прячут уши под уютными завитками каштановых локонов. И на всех полинялые джинсы и цепи с кусками золота на шеях. Они уже не пожилые мужчины, а моложавые, загорелые, подтянутые, без намека на седину.
А ведь молодежи нужны старики. Им нужны мужчины, которые не стесняются своего возраста, не превращаются в жалкие карикатуры на самих себя. Я где-то сказал, что родители — это кости, на которых дети точат зубки. Это относится также к ректорам и учителям. А кому нужны кости мягкие, самопроизвольно отдающие свой мозг жадному языку? Они должны быть твердыми и—почему бы и нет?—даже несокрушимыми. Я стал таким, каким был им нужен.
Я был ректором в течение шести лет — меня дважды избирали на трехлетний срок. За это время я имел удовольствие встретиться со множеством интереснейших людей, с которыми в противном случае никогда бы не познакомился. Я с наслаждением вспоминаю стойкую любезность королевы-матери во время моей инаугурации, когда студенты забросали нас рулонами туалетной бумаги: она подбирала их с таким видом, словно кто-то прислал их не по адресу. А когда ей надо было открывать новый стоматологический центр, она тихо хихикнула: я сказал ей, что три отделения расположены по тому же принципу, которого в средние века придерживались в близлежащем Эдинбурге — рядом соседствовали скорая помощь, морг и экспериментальная лаборатория.
А впереди меня ждали «Горячие миллионы» с великолепной Мэгги Смит. Меня ожидали три фильма на диснеевской студии. Был фильм «Вива Макс», в котором я играл генерала-мексиканца и который запретили к показу в Мексике. Впереди было «Бегство Логана», в котором я сыграл девяностолетнего старика. Из пьес мне еще предстояли «На полпути к вершине», легкая комедия, и «Неизвестный солдат и его жена», моя самая честолюбивая работа для театра. В этой пьесе я имел удовольствие работать с моей старшей дочерью Тамарой, чудесной девушкой, с которой я заново знакомился после столь неудачного для нас обоих фальстарта.
У каждого есть свой имидж.
Что за гадкое слово!
Как-то раз я появился — и появился почти против желания — в телевизионном ток-шоу. И обнаружилось, что у меня есть дар непринужденной болтовни.
Телевидение, конечно, является средством обращения к нации, но к нему больше нельзя относиться только так. Телевизор стал единственным источником общения и утешения. В то же время телевизор оказывается чем-то вроде детектора лжи — невероятно ловко выявляет неискренность.
Именно телевидение уничтожило Маккарти. Камера показывала, когда он не выступал: шептал что-то помощникам или выслушивал их шепот; мы увидели человека без маски искренности, человека, который расслабился и показал свое истинное «я» в углу ринга между раундами.
Никсон со своими сказочками на ночь для всей нации тоже на этом погорел.
Никогда прежде бегуна, пытающегося побить рекорд, не сопровождало изображение видимого всем хронометра, а теперь все желающие могут увидеть, кто именно первым пересекает финишную черту. Телевидение позволяет прокрутить обратно время. А ведь повторы можно использовать не только для показа спортивных событий, но и для убийств, банковских ограблений и других повседневных событий.
Это новые и удивительные приемы, но, на мой взгляд, самое удивительное в телевидении — его способность пристально посмотреть на политика и сказать ему «попробуй меня убедить». Опытный взгляд ловит каждую недомолвку, каждую двусмысленность, каждую шутку — и это помогает понять подлинные мысли человека.
Как посчастливилось великим людям прошлого! Сделав ошибку, они могли на время исчезнуть и дать шуму затихнуть, грозе отгреметь. Сегодня им передышки не дают. Телекамеры подстерегают их в самых неожиданных местах.
Я не восхищаюсь телевидением и не осуждаю его. Это — средство, как, например, телефон. Если вас спросят, нравится ли вам телефон, вы ответите, что это зависит исключительно от того, кто по нему звонит. Если с его помощью вам сообщают, что вы только что получили миллионное наследство, то телефон будет оценен весьма высоко. А если на другом конце линии окажется зануда? По-моему, мало смысла осуждать телефон и телевизор.