В Москве я видел, как она попросила полицейского поймать ей такси. Он ответил, что он милиционер, а не швейцар. Она сказала, что в прежние времена полицейскому не надо было объяснять, что он не швейцар, чтобы поймать такси старой даме. Дело кончилось тем, что бедняга принялся отчаянно свистеть и махать рукой всем проезжающим автомобилям в надежде избавиться от этой величественной особы.
Несмотря на свою долгую связь с Максимом Горьким, она была очень дружна с его вдовой, и они часто сидели в креслах-качалках на веранде подмосковной дачи, предаваясь воспоминаниям о предмете своего обожания.
Мура была для меня воплощением твердости русского характера. Это утешает и поддерживает меня, несмотря на то, что я создал свою собственную нацию.
Пусть я рос, принимая британское мышление, а затем сталкивался со стильностью французов, непринужденностью американцев и особенностями многих других народов. Но рядом с Мурой я ощущал себя глубоко и безмятежно русским. Это было и остается чувством, без которого мне порой просто невозможно было бы жить. Сейчас, когда Муры не стало, мне помогает память о ней. Но я ощущаю свою русскость, встречаясь с русскими, пусть мое знание их языка оставляет желать много лучшего.
Набоков тоже успокаивает меня, несмотря на свои профессорское манерничанье и английскую устную речь, в корне отличающуюся от его письменной и явно говорящую о том, что он выучил язык на коленях у шотландской нянюшки в Санкт-Петербурге.
У него веселый смех, и он охотно смеется. И в то же время его предрассудки порой бывают настолько странными, что их трудно разделять даже тогда, когда этого требует вежливость. В Монтре как-то появился немолодой турист с выпученными глазами, оказавшийся сыном либерального русского премьер-министра Столыпина, убитого в Киеве в 1911 году. Это про него Ленин сказал, что если бы Петру Аркадьевичу дали продолжить его реформы, то в революции не было бы необходимости. Столыпин-младший рвался встретиться с Набоковым.
Как всегда уважая частную жизнь творческой личности, я сказал, что Набоков очень занят, но что попробую устроить ему эту встречу. Великий человек сам подошел к телефону. Я объяснил причину звонка.
— Столыпин? — переспросил Набоков. — Нет, я, пожалуй, не хочу с ним встречаться.
— Ну, полно, — начал я уговаривать. — У вас ведь есть хотя бы нечто общее.
— Вот как?
— Его отца и вашего дядю убили.
— Да, наверное, но по разным причинам. Скажите ему, что мне очень жаль, а когда он уйдет, заходите выпить.
Несгибаемость была и его чертой.
Многие считают меня евреем. Иногда я жалею, что это не так.
Я считаю, что евреи внесли вклад в развитие человечества, который непропорционально велик по сравнению с их численностью. Они не только дали миру двух вождей такого масштаба, как Иисус Христос и Карл Маркс, но и позволили себе роскошь не последовать ни за тем, ни за другим. Если бы я был евреем, то гордился своим происхождением так же, как это делают евреи. Но раз я не еврей, это означает, что я имею равное право гордиться тем, кто я есть. На то, чтобы понять эту истину, мне понадобилось больше полувека, и я до сих пор далеко в этом не убежден.
Очевидно, что человек не может себе позволить верить в прирожденное превосходство одного народа над другим. Нам следовало бы гордиться нашей принадлежностью к человечеству вообще, а не к одному из его бесчисленных подвидов, но, боюсь, мы к этому не готовы. И, несомненно, никогда не будем готовы. Собака всегда будет человеку более близким другом, нежели другие люди. Но даже и здесь породистого пса часто ценят выше, чем дворняжку, что по сути столь же бестактное проявление расизма.
В Израиле меня спросили, почему русские питают отвращение к евреям. Я ответил, что, наверное, русские не могут простить евреям революции. Ленин и Сталин были в числе немногих первых большевиков, которые не являлись евреями-интеллектуалами. Каменев, Зиновьев, Троцкий, Иоффе, Литвинов, Радек... Список бесконечен. Сомневаюсь, чтобы русские решились на деле проверить идеи марксизма без помощи постоянного еврейского брожения в области мысли.