Прежде чем завершить мой рассказ, я хочу поговорить о тех людях, которые произвели на меня наиболее сильное впечатление. Начнем с политиков.
Я восхищаюсь Эдвардом Хитом, единственным европейцем, которому удалось не отстать от Джимми Картера в улыбках. Мне нравится не его политика, с которой я не вполне согласен (не считая его защиты Европы, которую я полностью поддерживаю), а его страстность. Во всем: он сильно любит музыку, он отличный яхтсмен. Увы, он все время оказывался жертвой предрассудка, что премьер-министром должен быть человек без видимых талантов, что талантливость для власть имущих — это признак дурного вкуса.
Эрнест Бевин был, безусловно, самым необычным британским политиком из всех, кого я знал. Я когда-то назвал его единственным крестьянином Британии: он обладал деревенской простотой и способностью свести все сложности внешней политики к масштабу сельской фермы. И мир становился менее пугающим и более понятным.
— Помнится, — рассказывал он, — когда мы налаживали переговоры с русскими о торговле, они прислали молодого человека по фамилии Денакозов... или, может, Деканозов, и я свел его с моим лучшим молодым человеком... — Он запнулся и обратился к жене, Флоренс, как делал всегда в случае сомнений. — Кто это был, Флосс? Гарольд Рэмси?
— Нет, — отозвалась она, — ты же отправил его в Аргентину за мясом, разве забыл?
— А, да, — проворчал он. — Тогда кто же это был?
— По-моему, кто-то на П, — подсказала Флоренс.
— Точно! — радостно вскричал он. —Джордж Гиббонс, вот кто это был!
Его голос снова стал серьезным.
— Они оказались как те два сапога, что пара, — продолжил он, — и когда они уже были готовы передать свои результаты наверх, Дена... канозов исчезает... и больше не появляется.
Он стиснул зубы, вспоминая происшедшее, но быстро успокоился.
— Ну вот, когда я в следующий раз встречаюсь с Молотовым в... в...
Память снова на мгновение ему изменила.
— В Америке? — подсказала Флоренс.
— В Америке, — подтвердил Эрни. Я ему говорю: «Послушайте, Молотов, не знаю я, куда делся ваш молодой человек, и признаю, что это не мое дело. Но просто из вежливости, когда у нас в следующий раз будут переговоры, окажите мне любезность, предупредите .заранее, если ваш молодой человек будет исчезать раньше времени. Тогда я не стану направлять к нему одного из моих лучших сотрудников...»
Бевин помнил множество старых популярных песенок и каждый раз, когда ему становилось скучно, где бы он ни находился — в Бристоле, частном лондонском особняке, в Белом доме или в Кремле, — он начинал их напевать. У них с Флосс была на них идеальная память. Наверное, такие выходки ужасно озадачивали Сталина.
Дж.Б.Пристли был во многом похож на Бевина. Расскажу о нем одну историю, настолько невероятную, что она не может не быть правдивой.
— Мистер Пристли, — спросил подобострастный журналист, — мы проводим опрос для нашего издания. Что бы вы сделали, если бы у вас был миллион?
— У меня есть миллион, — ответил Пристли и ушел.
Женщины тоже оказали на меня огромное влияние, но в чем оно проявлялось, мне трудно сказать. Оставив в стороне тех, кого я уже упоминал, как Эдит Ивенс, и тех, кто должны были бы упоминаться постоянно, как Сибил Торндайк, мне хочется вспомнить Муру Будберг. Она оставила себе фамилию одного из мужей, хотя была замужем и за графом Бенкендорфом. А еще она была возлюбленной и музой Максима Горького, Герберта Уэллса и Роберта Брюса Локхарта, автора «Воспоминаний британского агента». Крупная женщина, удивительно похожая на Петра Великого и родившаяся, как это ни странно, в Полтаве, месте великой его победы над шведами, она прожила долгую жизнь на краю литературы: переводила, давала советы, консультировала кинофильмы—но сверх того, она оказывала огромное, хотя и не поддающееся определению, воздействие на всех, кто с ней сталкивался.
Она была потрясающе оригинальна. Приехав к нам в Рим погостить, она за завтраком между прочим сказала:
— В этом доме вам следует опасаться воров.
— Почему? — испуганно спросили мы.
Нам пришлось дожидаться, пока будет пережевана и проглочена гренка с апельсиновым джемом — только после этого мы получили ответ.
— Потому что рано утром я увидела, как в окно за моей сумкой тянется рука.
— И что вы сделали? — спросили мы, окончательно перепугавшись.
Гренка с джемом опять интересовала ее сильнее, чем наш вопрос.
— Руку можно было достать моей палкой. Надеюсь, я не сломала бедняге запястье.
Во время войны в результате обстоятельств, столь же эксцентричных, как и она сама, она оказалась перед захлопнувшейся парадной дверью своей лондонской квартиры совершенно голой. Вместо того чтобы сделать то, что сделали бы большинство женщин — потерять голову и стараться прикрыть стыд, Мура надела себе на голову пожарное ведро и вышла на улицу за подмогой.