Началась настоящая жизнь, хоть и с опозданием. Наконец-то рядом не было отца, и мой взгляд мог скользить по грациозным фигурам без его указаний и непрошеных комментариев. Карманные деньги были мне нужны как никогда.
У меня не было непреодолимой тяги к театру. Для меня он стал прибежищем от безнадежной погони за знаниями в Вестминстере, но я так до сих пор и не понял, как актерам удается запомнить столько слов, как не могу понять и того, как пианист не забывает нот. Однако еще в Вестминстере я начал писать пьесы. Насколько помню, первое мое творение представляло собой комедию-фарс-мелодраму-трагедию о чикагских гангстерах, оказавшихся в английской деревне. На каждой странице было по четыре-пять трупов, что подразумевало огромное количество действующих лиц второго плана. Я пытался писать ее на уроке математики, а учитель меня поймал и наказал, заставив остаться в школе после уроков. Поскольку в тот день я был единственным учеником, получившим такое наказание, учитель, надзиравший за наказанными, счел себя обиженным и предоставил меня самому себе. В результате я смог продолжать свое творчество в практически идеальных условиях.- Впрочем, пьеса все равно получилась никудышная.
После этого я писал другие пьесы: некое подражание Пристли под названием «Джексон», пьесу о простом человеке (но поскольку я ничего о простых людях не знал, получилась она довольно странной). Потом была драма под Пиранделло «Груз ответственности», в которой персонажи посредственного писателя оживали и доводили его до самоубийства. Написал я и драму в стихах об императоре Мексики Максимилиане, которая называлась, естественно, «Ла Палома». Но самой показательной, если не лучшей из этого жалкого списка оказалась пьеса под названием «Трио» — единственная автобиография под видом вымысла. Там говорится об отце, матери и сыне, а ссор и умственной и физической задерганности больше, чем в «Оглянись во гневе» (зато драматургической дисциплины гораздо меньше).
Единственной пользой от этой пьесы, которую я так и не закончил, была окрепшая убежденность, что моя главная цель в жизни заключается в том, чтобы уйти из дома. У меня не было мысли сбежать. Это не в моем стиле, и потом, было уже поздно делать подобные жесты. Мне не хотелось порывать отношений с родителями, но хотелось общаться с ними с позиции независимости и достоинства. А еще я надеялся — не могу сказать, были ли на то какие-то основания, — что без меня родители смогут вновь обрести то, что нашли друг в друге в те недолгие девять месяцев, пока не появился я, осложнив им жизнь.
Мне не терпелось самому отвечать за себя. Я восхищался работоспособностью мамы, ее стойкостью и умением выжидать, пока проблема не исчезнет сама собой: возможно, она получила эти качества в наследство от многих поколений умельцев, от архитекторов до кондитеров, от придворных музыкантов до сыроваров. Каждый вид деятельности представлял собой некое равновесие между логикой и вдохновением, бесконечным терпением и бесконечным трудолюбием, некое состояние одухотворенности, которая дается только полной сосредоточенностью.
В то же время я не доверял легкости отца, когда его ум невесомо порхал во всех направлениях, занятый светской болтовней, что ему так прекрасно удавалось. Он доставлял наслаждение своим друзьям, а еще большее — знакомым. Только в их обществе отец расцветал тем скоротечным сиянием, которое было так ему свойственно. Но стоило последнему гостю уйти, и он снова погружался в раздражительное и ворчливое уныние.
Я сознавал, что унаследовал характер от них обоих: во мне была и упрямая цепкость и светскость. И со всей серьезностью, присущей юности, я взялся за сознательное преобразование той мешанины, которую от них получил. Еще учась в школе мистера Гиббса, я ужаснулся собственной трусости, боязни боли, паники при виде незнакомых собак или летящих крикетных мячей. И к ужасу мамы добровольно вызвался принять участие в школьных соревнованиях по прыжкам в воду, ничего в этом не понимая. На глазах у всей школы и всех родителей я забрался на самую высокую вышку. Пути назад не было. Сверху я увидел квадратик зеленой воды размером с почтовую марку и почувствовал сильное сомнение, что вообще смогу попасть именно в бассейн. Неожиданно для самого себя (только так и можно было действовать) я грациозно выпрямился — и полетел вниз запутанным клубком плоти, пока не услышал оглушительный взрыв. Хлорированная вода зверски рвала мне ноздри и было такое чувство, будто в животе расстегнулась молния. «Не забывай держать ноги вместе!» — крикнул тренер, но я едва его расслышал, так звенело в ушах.