Некоторое время спустя, когда война уже началась, я опознал одного из молчаливых британских офицеров, наведывавшихся к нам домой, как майора Стивенса, хитрейшего из хитрых. Через пару дней после того, как я его видел, он явился на тайное место встречи на границе Германии с Голландией, чтобы забрать высокопоставленного перебежчика. Теперь британский генеральный штаб не заподозрил хитроумной уловки, а зря. Майора Стивенса схватили и вывезли в Германию, где он провел четыре долгих и, несомненно, героических года, сохраняя молчание с тем же упорством; с каким он это делал у нас дома.
После этих позорных событий меня больше не посылали в кино. Мне просто было велено никому не рассказывать о том, что происходит дома. Любопытно, однако, было наблюдать за тем, как Клоп, который прежде культивировал образ щеголеватого германского офицера, теперь отбросил эти приемы и начал становиться все более типичным британцем. Он даже начал слегка запинаться и усвоил ораторские замашки, характерные для политиков из консервативной партии. Клоп говорил о британском флоте так, словно лично был с ним связан. А позднее, когда ему предложили написать мемуары, он отказался, поскольку не желал упоминать о своих самых интересных делах; «чтобы не подвести своих». И это после того, как каждый, кто дослужился до генерала, уже выболтал все, что можно и нельзя, а Филби, Берджесс и Маклин «подвели своих» безвозвратно и полностью! В благодарность британцам за полученное гражданство Клоп дошел в своей преданности до абсурда, считая, что любой устаревший факт по-прежнему может принести утешение противнику, который был полностью дискредитирован и уничтожен или развеян по ветрам Боливии и Парагвая.
Пока дома продолжались странные встречи и я никогда не мог сказать, с кем повстречаюсь на лестнице, в театральной школе все было гораздо менее драматично. Меня понемногу стали жаловать двое преподавателей — Джон Баррел и особенно Джордж Девин, который вел у нас курс импровизации. На занятиях гимнастикой и упражнениях для голоса я по-прежнему отставал от других, зато когда применял усвоенные уроки на практике к драматическому или, еще лучше, к комическому тексту, успехи были налицо. Я увлекся живым делом и впервые в жизни стал учиться с удовольствием. Даже если театр не был моим призванием, он начал становиться моей профессией.
Мою решимость укрепило письмо от Александра Бенуа, моего двоюродного деда. Он ставил в Московском художественном театре пьесы Мольера и Гольдони, постоянно ссорясь со Станиславским из-за невероятно долгих репетиций, отведенных для того, чтобы актеры освоили те очевидные тайны текстов, которые можно раскрыть только в присутствии зрителей. Станиславский настаивал, чтобы ко всем произведениям искусства применяли те же правила, которые он выработал для Чехова.
Однажды пришедшего в ярость Бенуа успокоил Артем, опытный актер, создавший образ Фирса в «Вишневом саде».
— Не волнуйтесь, — посоветовал ему старик. — Берите пример с меня. Притворяйтесь. Станиславский уверен, что я принял его метод. А я просто делаю все то же, что делал раньше в императорских театрах.
И вот этот Бенуа прислал письмо, приветствуя начало моей профессиональной деятельности.
«В течение двух веков, — писал он, — наша семья обхаживала театр. Мы делали для него декорации и сочиняли музыку, мы в нем дирижировали, аплодировали и даже спали. И наконец один из нас имел невероятное нахальство сам влезть на подмостки!»
Хотя он допустил неточность, забыв о своем прадеде, танцовщике, и прабабке, певице, это придало мне силы, чтобы бороться со всеми встававшими трудностями.
Его поощрение на этом не закончилось и сейчас над моим письменным столом висят три его эскиза к «Петрушке», предназначавшихся для возобновления этого шедевра. Эскизы были написаны, когда ему было восемьдесят семь, однако линия осталась столь же четкой и уверенной.
Найти и понять себя мне помогло и то, что я впервые почувствовал влечение к девушке. Наконец-то — мучительно поздно — мне не надо было принимать или отвергать впечатления отца от какой-нибудь проходящей дамы. Теперь я сам глазел и пускался на уловки — инстинктивно и небезуспешно. Я заметил ее в первый же день. Ее нельзя было назвать хорошенькой или красивой. Она не принадлежала ни к какому типу. В ней была тайна (по крайней мере, для меня), и из-за этого мои чувства и мысли приходили в смятение. Я поймал себя на том, что планирую, как сесть рядом с ней: бок о бок, или перед нею, или позади. И в конце концов мы стали вместе.