Он сообщил мне, что я могу отбыть на следующий день после обеда. А утром у нас проходили стрельбы. Я был так опьянен мыслью о том, что вот-вот прощусь с этим сумасшедшим подразделением, что стрелял, словно шериф в вестерне: быстро, яростно и бездумно. Когда проверили мою мишень, то оказалось, что я вогнал все десять пуль в одно отверстие. Центр мишени просто разнесло. Полковник вывесил мою мишень на доске объявлений, мой перевод отменили — и я поехал на курсы снайперов. У Британии теперь были не только Боевые Учения, но и свой Соколиный Глаз. Единственная проблема заключалась в том, что каким бы метким стрелком я ни был, на позицию, откуда я мог бы сеять разрушения, меня надо было затаскивать целому отделению. Спустя несколько дней я все-таки уехал в Шотландию.
И вот урок, который я усвоил в армии: если хочешь сделать что-то плохо, то надо трудиться так усердно, как будто хочешь это сделать хорошо.
Официально я по-прежнему числился в своем прежнем полку, но был прикомандирован к Управлению военной психиатрической службы. Только сумасшедший и увидел бы какие-то реальные перемены в моем положении. Я доехал до Глазго поездом, и там интендантская служба поместила меня на ночь в огромный склад, который был набит матрасами почти до потолка. Между верхним матрасом и потолком едва-едва можно было протиснуться человеку. Всю ночь мне снились танки и подводные лодки: я получил такую дозу клаустрофобии, которой могло бы хватить на всю оставшуюся жизнь. Следующим утром я отправился в Трун.
Именно там, на фоне симпатичного, но несколько рассерженного полупустого приморского городка с удивительно крикливой колонией чаек я впервые познакомился с Кэролом Ридом и Эриком Эмблером. Кэрол имел звание капитана и держался так, словно война — это великолепная фантазия Ивлина Во. Он был склонен впадать в ужасно милую и удивительно невоенную мечтательность, и весь он был переполнен нежным озорством. Напротив, Эрик был майором артиллерии и наподобие юного Наполеона отрывисто бросал что-то насчет траекторий и баллистики. Он производил впечатление человека раздражительного и тщеславного — впечатление совершенно ложное, потому что стоило ему в силу обстоятельств разлучиться со своими игрушками, как он превращался в человека удивительно любезного и внимательного. Должен признаться, что я был болезненно чувствителен к тому, как меняет людей мундир — ведь я смотрел на всю эту головокружительную иерархию с самой нижней ступеньки. Поскольку в нашей группе один я не имел офицерского звания, то стал жертвой престарелого гримера из крошечной киностудии, который носил звание лейтенанта и мундир, увешанный медалями войны 1914 года. Этот человек, совершенно тихий в мирное время и неплохой по тогдашним меркам специалист своего дела, каждую пятницу получал служебный автомобиль и увозил меня в заброшенный пансионат, ключи от которого он позаимствовал. Там я дожидался у двери, пока он раскладывал свой реквизит. Подготовившись, он давал мне сигнал, словно мы играли в прятки. Я стучался в дверь.
— Входи! — командовал он.
Я открывал дверь комнаты, где он величественно восседал во главе обеденного стола. Перед ним стояла жестяная коробка. Мне следовало подойти к нему, печатая шаг, отдать честь, расписаться в ведомости, положить жалкие гроши в карман, снова отдать честь и промаршировать за дверь. Там я снова должен был дожидаться, пока он собирал реквизит (и, возможно, собирался с мыслями). В конце концов он появлялся, так и светясь от удовлетворения, и мы возвращались на работу все в том же автомобиле. По дороге он услаждал меня рассказами о великих днях получки в прошлом, в Галлиполи и на пути в Мандалей.
Чуть ли не первым делом Кэрол взял интервью у одного полковника, который прославился как бесстрашный командир в нескольких опасных вылазках на отвесных утесах и в скалистых мысах.
— Можно ли задать вам довольно щекотливый вопрос, — спросил Кэрол, буквально излучая подобострастную вежливость. — Каковы были потери во время ваших десантных операций?
— Да нет, — ответил полковник. — Это чертовски хороший вопрос. Давно пора его задать. — Он на секунду задумался, опустив веки, так что его седые ресницы зашевелились на фоне зрачков, напоминая лапки сороконожки. — Конечно, вы должны понимать, что большинство потерь наносит не огонь фрицев, а наше собственное огневое прикрытие. — Остальные изумленно переглянулись, но после тех боевых учений для меня это открытием не было. — Восемьдесят процентов, — проговорил наконец полковник, и тут же рассудительным тоном добавил, — но чтобы не пугать людей, скажем семьдесят.