В эту минуту меня занимала не столько таинственная способность поляка предсказывать ближайшее будущее, сколько его неосторожное обращение с этими мерзкими гранатами. Им случалось взрываться от резкого толчка.
Я яростно заорал ему по-немецки, чтобы он оставил гранаты в покое — они могут взорваться прямо у него в руках.
Внезапная вспышка ярости помогла мне понять, почему вторжение происходит именно здесь. Было совершенно очевидно, что Гитлер, не уверенный, стоит ли ему испытывать судьбу, получил от какого-то шпиона донесение, что на британских позициях, расположенных ближе всего к Франции, находятся два рядовых, которые могут общаться только по-немецки. Он моментально загорелся энтузиазмом. Стукнув кулаком по карте Британских островов, он заорал своим приближенным:
— Meine Herren! Wir fahren gegen England! (Господа! Мы идем на Англию!).
Мой полет мысли прервался, когда поляк вернул гранату в ящик и пожаловался, что он никак не мог заснуть.
— Почему? — изумился я.
— Zu viel Larm. (Слишком много шума.)
Как это часто случается в армии, не успеешь насладиться одной нелепостью, как ее немедленно сменяет новая. Сквозь брезентовый полог к нам вломился старшина и отодвинул его в сторону, чтобы впустить командира роты. В тусклом свете фонарика я смог разглядеть, что офицер облачен в пижаму, поверх которой он надел шинель, планшет, револьвер и другие военные аксессуары. Ротный наш был толстенький, но энергичный, с седоватым ежиком и хаотично топорщившимися усиками. В этот момент он отчаянно хлопал глазами. Несмотря на ночную прохладу, он обильно потел, и едкие капли затекали ему в уголки глаз.
Несмотря на явное волнение, голос его был тих и спокоен и даже чуть меланхоличен.
— Солдаты, — сказал он. — Теперь я могу объявить вам, что мы — батальон смертников. Чуть дальше от побережья сосредоточены минометные и артиллерийские батареи, нацеленные на берег. Опыт показывает, что часть выстрелов будет сделана с недолетом. Удачи вам. Удачи. Удачи.
Он пожал нам троим руки и пригнул голову, чтобы выйти и нести эту невероятно радостную весть тем, кто еще находился в счастливом неведении. Старшина еще раз взвыл и последовал за командиром.
Фермер благодушно засмеялся.
— Я еще не видел старика в таком виде, — заметил он, явно забавляясь происшедшем. — До чего взмок...
Поляк был не так обнадежен. Рукопожатие ему почему-то не понравились. Он потребовал, чтобы я перевел ему слова командира.
Словно издалека до меня донесся мой собственный голос. На безупречно правильном немецком я объяснил ему, что мы — батальон смертников. Не успел я сообщить ему подробности относительно нацеленных на берег минометов, как наш крошечный друг решил адресовать свои вопросы более высокой инстанции. Он рухнул на колени и, обратив лицо к сырой стене, затянул песнопение, древнее и рваное, как само время.
Естественно, услышав подобные звуки посреди боя, все сержанты и старшины начали метаться, словно куры, попавшие на шоссе. Насмешливый вой снарядов и бомб, сотрясающие землю разрывы, бестолковый лай приказов — все это было естественным, но вот плач крохотного Иеремии, со лбом, измазанным грязью, когда он бился им, требуя внимания, — это мешало грандиозной демонстрации бесплодного мужества.
Я не мог заставить поляка замолчать, да и не видел смысла пытаться. Он просто открыто выражал то, что чувствовал я — возмущение смертоносным идиотизмом, и притом мне такая красноречивость была недоступна. Два сержанта попытались стащить его с места — и не сумели, хотя тянули изо всей силы. Только когда на берегу наступила тишина, он позволил себя увести. Это была либо ложная тревога, либо разведка боем, чтобы проверить наши силы. Мы не сделали ни единого выстрела. Желтая авиабомба и ящик с фосфорными гранатами остались на своих местах. Мы вернулись к своим соломенным тюфякам, сняли амуницию и улеглись досыпать остаток ночи.
Это оказалось невозможным. Издалека — несомненно, с гауптвахты — тоненькие и нежные как мелодия флейты, доносились звуки древней иудейской песни, наполнявшие собой летнюю ночь и бередящие душу посильнее канонады. На рассвете все затихло. Вскоре после этого поляка демобилизовали, чтобы он мог вернуться к своей портновской работе. С помощью Бога и пророков он взял дело в свои руки и убедил британскую армию, что он — не для нее, и поэтому она — не для него. И сделал это, не зная ни единого слова по-английски, исключительно благодаря песнопениям.
Спустя несколько месяцев, получив увольнение, я переходил через Пикадилли. И кто же мне встретился на островке безопасности этой оживленной улицы, как не герой той боевой тревоги! Он вел под руку пухленькую девицу с улыбкой до ушей. Она была на пару дюймов ниже его.
— Как дела? — спросил я по-немецки.
Он ответил мне по-английски.
— Эта жена. — Я кивнул. — Дела лючче. Шью военный мундира, — важно заявил он, сознавая, что наконец-то все его человеческие возможности используются ради победы.