После этого разговора прошло недели две. В воскресенье, в начале марта Леонид Семёнович возвращался со своего участка в дачном товариществе, где приводил в порядок небольшой домик и готовил к весенним работам садовый инвентарь.
Когда до Москвы оставалось минут сорок, в вагон зашел мальчонка лет шести– семи, невысокого роста.
Посмотрев на него, Горевой сразу вспомнил разговор с женой двухнедельной давности. Волосы у мальчишки были тёмно-рыжие, на лице конопушки, в руках небольшая гармошка, а на груди мешочек для денег.
Войдя в вагон, он громко продекламировал:
– Исполняется военный марш «Прощанье славянки».
После чего заиграл с большим количеством ошибок.
Подавали хорошо. Особенно растрогался один седоусый дед, так как, несмотря на ошибки, песня была исполнена задорно и с чувством, а тонкий мальчишеский голос придавал исполнению особую прелесть.
Горевой тоже дал десятку и спросил:
– Что, гармонист, есть хочешь?
– Угу.
– Пирог с луком и яйцами будешь?
– Буду!
– Садись рядом! – и Леонид Семёнович достал из рюкзака приличный кусок пирога, разломил его и половину протянул артисту. – Тебя как зовут?
– Меня-то? Свистком кличут, – мальчишка с аппетитом уписывал свою часть пирога.
– Что это за имя, Свисток? Это какая-то собачья кличка. А человеческое имя у тебя есть?
– Есть – Леонид.
– Прямо уж сразу Леонид! Ты еще пока не Леонид, а только Лёнька! Кстати, мой тёзка, меня тоже Леонидом зовут.
– Дядя, а вы кто?
– Я-то офицер.
– Лётчик, что ли?
– Почти что. А ты гармошкой подрабатываешь? Много подают?
– Бывает, что и много, как сегодня.
– Так ты, выходит, богатый?
– Какое там, богатый! Спица с Кувалдой всё отбирают.
– Это ещё кто такие?
– Сейчас увидишь: они сзади идут. Моего тут только ночлег да ужин.
– А что, брат Леонид, не хотел бы ты у меня пожить? По вагонам не надо шататься, еды вдоволь. Я тебя всяким приёмчикам научу, чтобы пацаны не обижали, и жена у меня добрая, а осенью в школу пойдешь, – предложил мальчишке Горевой.
Тот был явно в растерянности. Наконец он произнес:
– Я пошёл бы, да Кувалда не даст.
– Ну, с Кувалдой я договорюсь.
– Если договоритесь, то пойду.
В это время в вагон вошёл и двинулся по проходу коренастый мужчина лет тридцати пяти в кожаной куртке и джинсах. На лице с низким лбом, кабаньими глазками и отвисшими щеками, придававшими ему ещё большее сходство со свиньей, словно застыло выражение презрения и превосходства над пассажирами.
– Свисток, работать! – сказал он, поравнявшись с лавкой, на которой расположились Горевой и Лёнька.
Лёнька дернулся было, но Горевой положил ему руку на колено:
– Сиди!
– Ты что, оглох?!
– Мальчик дальше со мной поедет, – спокойно сказал Леонид Семёнович.
– А ты кто такой?! Вша вагонная! Пацан не продаётся!
– А я и не собирался покупать. Я у тебя его экспроприирую, так как ты есть кровосос и эксплуататор детского труда.
– Что-о-о?! – вскипел громила, не ожидавший такого ответа. – Да ты, чего, огородник, мозги вместе с укропом на грядке посеял?! Пойдём, выйдем, потолкуем. Или у тебя уже штаны мокрые?
– Это можно, – Леонид Семёнович не спеша встал и направился к ближайшему тамбуру. За ним двинулся Кувалда.
В тамбуре Горевой остановился, почувствовав надвигающееся сзади тело, согнул правую руку в локте и резко ударил ею назад, стараясь попасть в область печени.
По звуку, который издал Кувалда, Леонид Семёнович понял, что не промахнулся. Тогда он сделал резкий шаг вправо, развернулся и отработанной серией «левой в печень, правой в голову» нокаутировал противника. Послышались два удара: первый от столкновения головы с дверью, второй от падения тела на пол.
Перешагнув через лежащего на полу Кувалду, Горевой вошел в вагон и нажал на кнопку связи с машинистом.
– Вас слушают, – раздалось в динамике.
– В тамбуре седьмого вагона на полу лежит человек, избитый хулиганами. Прошу принять меры.
Вернувшись на место, Горевой сказал Лёньке:
– Так, с Кувалдой мы договорились.
– Здорово вы его, дядя Лёня.
– Да, как говорится, четыре сбоку, ваших нет!
Мимо прошагали два милиционера. Они долго возились, приводя в чувство лежащего на полу человека, потом стали расспрашивать пассажиров, есть ли свидетели происшедшего. Но таковых почему-то не нашлось.
Наконец, на одной из остановок они выгрузили потерпевшего на перрон, усадили на скамейку, и за окном проплыла его растерянная рожа.
До Москвы оставалось совсем немного. Чтобы поддержать знакомство, Леонид Семёнович предложил Лёньке сходить в Сокольники, покататься на картодроме; тот с радостью согласился.
На станции «Москва– Третья» решили выйти.
Когда поезд остановился, и они шагнули на перрон, из тамбура выскочил длинный как жердь парень в чёрной куртке, который до этого прятался в переходе между вагонами.
– Получи, сука! – крикнул он, ударив Горевого заточкой в правый бок, и быстро побежал по платформе.
– Спица! Гад! – вдогонку ему прокричал Лёнька.
Леонид Семёнович, вначале ничего не почувствовавший, кроме удара, теперь под действием сильной боли стал заваливаться на платформу. По правой ноге потекло что – то теплое. Он лежал на перроне в сознании, но силы постепенно его оставляли.