– Лёня! Сынок! Возьми у меня в правом кармане мобильный, набери 03, нажми кнопку вызова, и, когда ответят, скажи:
– На платформе «Москва– Третья» лежит раненый бандитом старший оперуполномоченный майор Горевой. Попроси, чтобы поторопились.
Когда скорая приехала, вокруг Горевого натекла уже приличная лужа крови, а сам он был в полубредовом состоянии.
– Это что за мальчик с вами? – спросил врач.
– Мальчик, сынок Лёня. Пусть со мной едет! – из последних сил пробормотал Леонид Семёнович и потерял сознание.
Очнулся он в отделении реанимации.
– Наконец-то, – сказал склонившийся над ним врач. – Вы помните, что с вами произошло?
– Да. Меня ударили ножом на платформе. Со мной был мальчик Лёня. Где он?
– Это вы про вашего сына? Можете не волноваться, пока вы лежали без сознания, он сидел в коридоре рядом с дверью. Только вид у него какой-то странный, давно не умывался, что ли? Мы его покормили, отмыли, одежду простирнули, денька через два можно его к вам пустить. Рана у вас довольно глубокая, задета печень, вы потеряли много крови, более суток были без сознания, но сейчас всё позади, – врач успокаивающе похлопал Горевого по плечу, – вам надо лежать, поправляться. Кстати, здесь ваши жена и дочь: волнуются.
Через два дня Горевого перевели в общую палату.
Первыми, кого он увидел, были Маша и Лена, бросившиеся его обнимать и целовать. Потом в палату тихонько вошел Лёнька и тоже подошел к кровати.
– Лёня! А это кто? – спросила жена, – мне он сказал, что твой сын.
– Тот самый вождь краснокожих, помнишь наш разговор? Зовут Леонидом.
– Ах, Лёнечка! Сыночек! Конечно, как же? А я-то сразу и не сообразила. Сейчас домой, а завтра опять к папе приедем.
– Не хочу я никуда ехать.
– Лёня! – если ты меня за папку считаешь, то она твоя мама, и ты должен её во всем слушаться, а это твоя старшая сестра. Всё понял?
– Угу! А мы завтра точно приедем?
– Точно, точнее не бывает. Теперь каждый день будем к нему ездить.
– Тогда ладно.
Они вышли из палаты, Лёнька шел последним.
Потихоньку Леонид Семёнович поправлялся, и через неделю его должны были выписать. В понедельник с утра приехал начальник отдела полковник Власов, а с ним несколько оперов.
– Давай, рассказывай, герой, как же ты так подставился?
– Да сзади ударили, к тому же я ещё и не один был.
– Приметы нападавшего запомнил?
– Я – нет, а сынишка мой приёмный даже кличку его знает – Спица.
– Ладно, ты выздоравливай, и делать тебе теперь больше нечего, как ко мне в замы идти. А с этой Спицей я сам разберусь. Я его найду, тогда и посчитаемся, – с этими словами полковник встал.
– Спасибо, Николай Фомич, – Горевой улыбнулся и пожал протянутую руку.
Если вам приходилось бывать на Патриарших прудах, то вы, вероятно, помните, что по обе стороны стояли выкрашенные в темно-зеленый цвет скамейки с изогнутыми спинками. Одна из них, находящаяся примерно посередине слева по направлению к центру, отличалась от соседних своим голубым цветом.
Почему она была такой, теперь уже никто не скажет. Возможно, у маляров не хватило зеленой краски, или кто-то очень убедительно попросил их поменять цвет. Может быть, это был человек, которому в жизни часто не хватало голубого неба над головой.
Одно время на этой самой скамейке по вторникам и четвергам, примерно с двух до четырех часов дня, можно было увидеть широкоплечего старика с сучковатой палкой в руках, одетого всегда по погоде.
Время от времени к нему подходили какие-то люди и заводили разговор, однако никто не присаживался рядом, а все стояли, как ученики у доски перед учителем. Выслушав говорившего, старик иногда, ничего не объясняя, коротко говорил: «Нет», а иногда согласно кивал головой, глядя на собеседника из-под густых тёмных бровей живыми, глубоко посаженными глазами.
Лицо его с высоким лбом, широкими скулами и квадратным подбородком в любое время года было покрыто коричневым загаром, какой можно приобрести, работая годами на сорокаградусном морозе, где-нибудь на лесоповале, когда над кожей одновременно трудятся ветер, мороз и солнце. Этот загар остается на всю жизнь.
Если приглядеться, то на палке, которую старик держал в руке, каждый сучок представлял фигурку какого-либо зверя. Самый крупный, располагавшийся поближе к изогнутой ручке, был точной копией медведя; ниже находились фигурки волка, лисы и других обитателей сибирской тайги. От времени палка сильно рассохлась и была скреплена двумя кольцами светлого металла, по всей видимости, серебра.
В один из таких четвергов, ровно в три часа пополудни, возле скамейки остановился мужчина среднего роста и плотного телосложения, на вид лет шестидесяти.
– Здорово, Отмычка! – негромко произнес он.
Сидевший приподнял седую косматую голову и также негромко ответил:
– Я никакой не Отмычка. Вы, уважаемый, обознались.
– Да, будет тебе, Михаил Прохорович! Старых знакомых не узнаешь?!
Старик пристально взглянул на говорящего:
– Николай Фомич, неужто ты?!
– Я самый.
– Поди, генерал уже!
– Да нет, полковник только.
– Тоже солидная должность.
– А здесь-то по делу или так?
– Дело у меня к тебе. Больше не знаю, к кому обратиться.