– Элементарно, Ватсон. Промаявшись дома около часа, она снова оказалась на улице, и по свежему снегу, оставляя следы и не задумываясь об этом, опять проникла в гараж. Не знаю, что толкало её…
– Я уверен, Лёня, – месть: желание убедиться, что всё идет, как задумано. Вспомни хотя бы её угрозы Николаю.
– А, может быть, Серёжа, она захотела спасти своего бывшего любовника? Увидела его, стянула телогрейку, свитер, футболку и лихорадочно начала делать искусственное дыхание, как учили в медицинском колледже, однако, её усилия не увенчались успехом. Тогда она наспех натянула на него одежду, написала предсмертную записку, вылила в сугроб у ворот оставшуюся водку, завела машину, стёрла свои отпечатки с ключа зажигания, с бутылки и фломастера, вложила их по очереди в руку Резакова, выключила свет и выбежала на воздух, закрыв за собой ворота. В ужасе от содеянного, еле дотащилась до дома, приняла большую дозу снотворного и проспала вместе с мужем до 12.00.
– Не могу с тобой полностью согласиться. Я тоже уверен, что это не суицид. На самоубийство часто толкает глубокая депрессия, раскаяние, вызванное неблаговидным поступком, неизлечимая тяжёлая болезнь: можно назвать много причин. А Резаков – здоровый парень, у него хорошая невеста, и в следующем месяце свадьба. Ему до суицида дальше, чем от Москвы до Южного полюса. Мотив же Воробьёвой в нашей литературе десятки раз описан.
– Ну, что, Серёжа, повесткой будешь вызывать?
– Да. Второй раз к ним без санкции на обыск не пойдёшь. Думаю, на послезавтра. И ты, Лёня, в кабинете посиди, как фактор неожиданности. Пока всё, работы много.
Когда Наташа обнаружила в почтовом ящике повестку на Петровку, сердце у неё ёкнуло от нехорошего предчувствия.
Тем не менее, в 11.00, как было указано в повестке, она явилась в кабинет Григорьева, где сбоку возле стены на стуле сидел Горевой.
– Проходите, гражданка Воробьёва, присаживайтесь!
– Не узнаете меня, Наташа? – спросил Горевой.
– Узнаю. Так вот, значит, где вы работаете.
– Не догадываетесь, зачем вас вызвали? – Григорьев резко встал из– за стола и подошел к ней. – Вы подозреваетесь в убийстве Николая Резакова.
Наташа изменилась в лице.
– А разве его убили?
– Что это вы так побледнели? Я в точку попал?
– Да нет, просто вы меня ошарашили. А зачем мне это было нужно?
– Об этом потом поговорим. А эту корзиночку от конфет узнаёте? Вы её засунули между сидением и спинкой в машине Резакова, когда вместе с ним водку пили.
Наташа молчала.
– А картонку с вашей надписью? Запомните текст и перепишите печатными буквами на такую же, чистую, как можно быстрее.
Когда задание было выполнено, Григорьев стал сравнивать надписи на обеих картонках.
– Для графологической экспертизы подойдёт. А вас мы временно задерживаем до выяснения обстоятельств.
Воробьёву увели, и Григорьев обратился к приятелю:
– Если графологическая экспертиза установит совпадение, у нас будет повод просить санкцию на обыск. Спасибо, больше ты мне сегодня не нужен.
– Тогда я пошел, – и Горевой поднялся со стула.
Между тем, Воробьёва переступила порог тюремной камеры. Навстречу ей поднялась плотного телосложения баба лет тридцати пяти.
– Кто такая будешь? По какой статье чалишься?
– Зовут меня Воробьёва Наталья Афанасьевна. Статью не знаю, но обвиняют в убийстве.
– Ого! – раздался чей-то голос. – Сто пятая у нас редкая.
– Меня Голубкой зовут. Кто хочет в нашей хате прописаться, должен мою красавицу поцеловать.
Она подняла юбку и оголила довольно пухлый зад.
– Ну, что стоишь, целуй!
– Счас, – ответила Наташа, – выламывая иголку из заколки для волос. Потом зажала ее зубами и изо всей силы вонзила в мягкое место Голубки.
– А-а-а, – заорала та, – да, я тебя, стерву, в порошок сотру, а-а-а!
Все повскакали с нар, готовые наброситься на Наташу.
– Не трогать, лярвы! Девчонка наших кровей. Проходи сюда, девонька, потолкуем, – раздался хриплый голос.
Наташа прошла мимо охающей Голубки, у которой соседки вытаскивали из задницы иголку, к окну, где на нарах сидела женщина лет пятидесяти с грубым лицом и чёрными, пронзающими насквозь глазами, придававшими ей некоторую таинственность.
– Ну, давай знакомиться, тебя я знаю, как зовут, а меня Марией кличут. Слыхала, цветок такой есть – Иван-да-Марья. Я, Марья, здесь смотрящей поставлена, а Иван мой на зоне парится. В крытке до этого была?
– Где-где?
– Вижу, что не была. Тюрьма это по-нашему, девонька. Рассказывай, что тебя к нам занесло. Да, давай, всё начистоту, может, что присоветую…
– Так, – сказала она, выслушав рассказ Наташи, акт изъятия ты зря подписала.
– Так они же хитростью.
– А ты ментам не верь, не имей такой привычки. Они такие штуки придумывают, бывалые люди и то иногда попадаются. Что тебе скажу, девонька, проведут у тебя обыск, найдут клофелин. Ты его, кстати, где достала?
– Отец мужа применял, я и взяла несколько ампул.
– Стало быть, найдут твои отпечатки на упаковке. Но это все – косвенные улики, а графологическая экспертиза и корзиночка из-под конфеты – это серьёзно. Выстроят они на суде цепочку доказательств, и получишь ты лет десять – двенадцать. У тебя муж из богатеньких?