Вместе со следователем они подняли табурет и подставили под висевшего на шнуре покойника, – между его ногами и сидением образовалось расстояние сантиметра два-три. Тогда Григорьев взялся за одну из стоп и с силой наклонил ее, – создалось впечатление, что повесившийся встал на носок. В этом положении пятка оказалась в воздухе, в пяти сантиметрах от сидения.
– Лёва, давай!
Фотограф поставил на табуретку спичечный коробок для сравнения; два раза щёлкнул затвор фотоаппарата.
– Вот теперь снимайте, – обратился Сергей Юрьевич к санитарам.
Те быстренько обрезали шнур, как будто всю жизнь только тем и занимались, что снимали повесившихся. Люстра слегка закачалась, подобно маятнику, но постепенно пришла в изначальное положение. Труп уложили на носилки и сняли сдавливающую горло петлю, обнажив характерную борозду.
Судмедэксперт, до этого внимательно наблюдавший за действиями криминалистов, склонился над трупом, осмотрел его и проговорил:
– На 99 % – типичный суицид, более точно скажу в морге.
Затем носилки с покойником с помощью двух санитаров благополучно перекочевали в машину трупоперевозки. На потолке остался обрезок шнура.
– Странно только, что отсутствует предсмертная записка, хотя кому было ее писать: родственников-то нет. А так вполне правдоподобно, – обратился Григорьев к Горевому.
– Возможно, – ответил тот.
– Внимание, граждане понятые! Мы приступаем к обыску – продолжил Сергей Юрьевич.
И офицеры стали поочередно осматривать предметы, двигаясь по часовой стрелке от двери.
Квартира, очевидно, вычлененная когда-то из большой, занимавшей, возможно, целый этаж, состояла из трех комнат и кухни, к которой была присоединена не то кладовка, не то комната для прислуги, и от этого она стала намного просторнее. Однако, несмотря на современные газовую плиту, холодильник и посудомоечную машину, здесь чувствовался дух давно прошедших лет. Возможно, такое впечатление создавало сводчатое готическое окно, тяжелый дубовый стол и табуреты. В спальне стояла широкая кровать, инкрустированная способом интарсии, рядом две такие же тумбы, напротив – комод. Над кроватью висела большая картина, с видом какого-то приморского города.
Горевой встал коленом на неубранную постель и отодвинул нижний край рамы. Так он поступал со всеми картинами: смотрел, не выпадет ли что-нибудь.
Под стать спальне была и библиотека, с такими же солидными и грузными, как сам бывший владелец, книжными шкафами. Даже лесенка на колёсиках была из дуба.
В одном из ящиков комода в столовой хранились ампулы, на которых, если постараться, можно прочитать «Инсулин», и запас одноразовых шприцов, сверху лежал рецепт. В другом находились документы: паспорт, свидетельство о рождении, диплом доктора искусствоведения, ещё много всяких грамот и дипломов, а также короткая отвёртка с деревянной ручкой.
– Как думаешь, зачем она здесь, ведь в прихожей, в шкафу, стоит небольшой ящик с инструментами? – обратился Горевой к Григорьеву.
– Понятия не имею, – ответил Сергей Юрьевич, – чинил что-нибудь, да и положил рядом.
– Смотри-ка, – Леонид Семёнович держал в руках свидетельство о рождении, – наш покойник, оказывается, родился в Ленинграде в 1935 году. Вот бы спросить его родителей, как они в осажденном городе выжили, чем занимались.
На кухне в массивном сундуке, обитом узорчатыми железными пластинами, обнаружился изрядный запас отменного армянского коньяка.
Осмотр просторных ванной комнаты и туалета, облицованных керамической плиткой, напомнившей Горевому Сандуновские бани, не дал ничего интересного.
После обыска составили протокол, подписанный понятыми, где помимо прочего, было указано, что из квартиры ничего не пропало.
– А сейчас все свободны, – сказал Григорьев.
– Я тоже могу идти? – спросил участковый.
– Вы тоже.
Понятые, фотограф, судмедэксперт и участковый вышли.
– Ну что, Лёня, опечатаем и пойдём?
– Серёжа, ты иди, а мне кое-что проверить надо.
– Тогда и я с тобой посижу за кампанию, чтоб не так страшно было, – рассмеялся Сергей и уселся на жёсткий диван.
Горевой подошел к месту, где стоял упавший табурет и указал Григорьеву на вмятину в полу.
– Это от табурета, углом упал.
– Да, – согласился Леонид Семёнович, продолжая внимательно осматривать паркет. Потом перевёл взгляд на потолок, также внимательно разглядывая место вокруг крюка, на котором висела люстра, и, наконец, хмыкнул, видимо, чем-то удовлетворённый.
– Прикрой, пожалуйста, дверь в комнату и разговаривай потише.
– Это ещё зачем?
– А затем, что у стен бывают уши. Слышал такую поговорку?
– Если ты про нашу контору, то это точно, – Сергей закрыл дверь.
– Ты думаешь, самоубийство? – спросил Горевой.
– Конечно! Дверь стальная, замок цел, из квартиры ничего не пропало, а то бы сосед Николай сказал. Цацки золотые мы видели, деньги покойник держал на валютном счёте: договор видели. Жил один, близких родственников не имел. Ну, что ещё?!