Постепенно начала вырисовываться некая система. Когда она говорила обо мне — слезы высыхали, глаза загорались, на лице появлялась мимика. Когда говорила о нём — глаза тоже загорались, но другим огнём, мимика на лице пару раз проскакивала, но слабая, в интонациях чувствовалась фальшь. Когда же разговор сносило на то, почему же она с ним, а не со мной, — лицо каменело, глаза тухли и ручьями лились слёзы. Разумеется, всё это кончилось совместной ночью. Самой феерической из наших ночей. Сначала она предупредила меня, чтобы я был особо осторожен, потому что у неё самый опасный день. Даже попыталась уговорить меня надеть презерватив, что никогда у нас не практиковалось. Постепенно, впрочем, предупреждение об осторожности растворилось и было забыто. Потом, потом, потом… Абсолютно всё было по-другому. Впервые я был столь же неутомим, как когда-то с Анной. Но взаимопонимания, такого, чтобы слова перестали быть нужны, чтобы каждый каждого понимал с полувзгляда, с полувздоха, с малейшего прикосновения, — всё равно не было. Даже того, что было у нас с Ленкой в нашу первую ночь, одну из самых невыразительных, — так ведь тоже не было. Не было и изощрённой фантазии. Была обоюдная страсть. Была готовность съесть друг друга. Было обоюдное желание. Была необходимость. Было стремление с радостью сделать всё, что захочет другой. Была обоюдная и полная неутомимость. Были слова, много слов, масса слов… Масса клятв. Уверения, что это — навсегда. Уверения в вечной любви… Уверения в том, что я — лучший. Что она — лучшая. Просьбы наплевать на любую осторожность. Просьбы простить и забыть как болезнь… А потом — был сон. Она отключилась часов в пять утра, я получасом позже. А в восемь она меня разбудила и, опять с каменным лицом и со слезами на глазах, объяснила, что уходит на работу — и уже не вернётся. Никогда.
– Почему?
– Потому, что я всё равно от тебя сбегу. Через две недели.
– Это не так. Говори правду.
– Я не смогу с тобой. Я — обычная девчонка. Тебе другая нужна.
– Это не так. Всё же — почему?
– Знаешь, мне всё равно, сколько тебе лет. Но ты не хочешь следить за своим здоровьем.
– Ну да, не хочу. Но это — не причина. Говори настоящую.
– Знаешь, если я скажу тебе правду, ты вообще никогда в жизни не захочешь меня видеть…
– Говори. Вот если не скажешь правду — точно не захочу.
– Знаешь, я тебе уже сказала, что Миша человек пустой и неинтересный и что я его тоже через пару недель брошу. Но сейчас – мне с ним лучше.
Опять слёзы струями, истерика на всю катушку… Еле-еле пресёк её попытку выпрыгнуть в окно — первую из попыток суицида, которые так изобиловали в течение ближайших нескольких недель. Продолжение разговора было уже сидя на полу в прихожей. Стоять она уже не могла. Белое лицо, трясущиеся руки и губы…
– Володь, я тебя очень-очень прошу. Я на всё готова! Я не хочу и не могу тебя терять! Хочешь — я буду тебе каждый месяц, даже каждую неделю новых девчонок приводить?
– А нафиг они мне сдались? Мне — ты нужна… А если вдруг так уж вопрос встанет — что я, сам не смогу найти? Какого, в конце концов, чорта? Что происходит? Правду скажи.
– Да не могу я тебе правду сказать. Не могу и всё тут. Я к тебе опять приду. Через неделю.
С этими словами она вскочила, каким-то невероятным усилием с неизвестно откуда взявшейся энергией отшвырнула меня в сторону и убежала со всех ног. Догнать у меня — не получилось.
