О вечном и преходящем полностью

Государство не может обойтись без насилия и при­нуждения. А наши гуманисты словно забывают об этом. Некоторые из них утверждают, что количество жертв ин­квизиции и крестовых походов преувеличено. Это обыч­ная ложь. Нам в детстве говорили, что никаких репрес­сии в стране не существует, а наказано и изолировано только ограниченное число явных преступников. Испан­ские сапоги, «дыба», на которую подвешивали человека, привязав груз к его ногам, жаровня, куда насыпали горящие угли и затем ставили на нее узника, подозревае­мого в ереси или чародействе, - все эти атрибуты ада не больная фантазия Гофмана⁴¹⁰, не описание сатанинских оргий Гюисманса⁴¹¹, а атрибутика католического суда. Наши гуманисты, выступающие за экуменический союз религий, как будто забывают, что католическая церковь не только убивала, но предавала пыткам и мучительной смерти еретиков. Наши гуманисты, устроившие из слова «свобода» рупор для говорильни, как будто не знают, что католическая конфессия представляет собой абсо­лютную монархию, где слово папы оказывается более значимым, чем решение собора, они забывают, что мно­гие православные были убиты католиками за то, что от­казались изменить вере своих отцов, но не было случая, чтобы православные убивали католиков за то, что те не хотели перейти в Православие. Эти люди готовы отвер­гать существование инквизиции, индульгенций, междо­усобных войн, в которые вмешивались папы, держа в; руках не символический ключ Петра, а вполне реальное оружие. Эти люди, которые хотят обвинить Православ­ную Церковь в косности и консерватизме, а священни­ков во всех человеческих пороках, забывают, что Право­славная Церковь никогда не торговала индульгенциями и не назначала цену за прощение грехов. Эти люди хо­тят оправдать католическую инквизицию, ссылаясь на суровость средневековых наказаний, но ведь Церковь должна вносить дух любви в жестокие нравы людей, а здесь, наоборот, римские папы посылают буллы в оправ­дание инквизиции, где доказывают, что если еретик умрет во время пыток, то палач не виновен. Такого лице­мерия не знала не только Православная Церковь, но даже язычники.

Чем же объяснить симпатии части нашей интелли­генции к католицизму, этот психологи-ческий феномен? Люди на словах требуют свободы и в то же время изби­рают конфессию самой крайней централизации, которая в этом отношении по своей структуре превосходит абсо­лютную монархию. Деятели, проповедующие равенство людей и достоинство человека, умиляются перед той ре­лигиозно-исторической организацией, которая, образно говоря, забрызгала кровью всю карту мира. Люди, тре­бующие гарантий человеческих прав, одобряют структу­ру, где не только народ, но даже церковные соборы не имеют реальных прав в вопросах веры: они обязаны воспринимать решения одного лица, стоящего на вершине пирамиды, как непрекращающиеся пророчества, не от­личающиеся по достоверности от Священного Писания. Люди, которые так строго судят православных священ­ников и иерархов за их слабости и ошибки, мнимые и действительные, как будто рассматривая их через уве­личительное стекло, в то же время забывают об уже не человеческих, а дьявольских преступлениях Борджиа⁴¹² и других чудовищ на папском троне. Люди, которые упрекают Церковь в недостаточной духовности, в то же время забывают о той узаконенной системе лжи, которая является органичной частью Ватикана, - это орден иезуитов, который, кроме борьбы с еретиками, обучения юношей и т.д., исполняет роль политической и идеоло­гической разведки Ватикана и действует средствами обычными для спецслужб - внедрением в государствен­ные и общественные структуры. В народном сознании слово «иезуит» стало означать беспринципного, лживо­го, лицемерного человека, готового идти на все для до­стижения поставленной цели. Эти люди забывают о свя­зи Ватикана с такими оккультными союзами как орден Мальтийских рыцарей и дипломатическую игру с антихристианскими силами.

Что же все-таки привлекает нашу творческую ин­теллигенцию в католицизме? Прежде всего то, что Православие духовно, а католицизм душевен. Чтобы стать православным, надо внутренне изменить себя, поставить перед собой другую, непривычную шкалу ценностей, в которой то, чем жил интеллигент, ока­жется где-то внизу. Здесь надо, выражаясь образно, пробить стену привычного и видимого, чтобы оказать­ся способным воспринять в сердце своем свет духов­ного мира. Католицизм позволяет человеку сидеть, как птенцу в яйце, в скорлупе своих прежних страстей е привычек, ограничиваясь каким-то поведенческим и религиозным минимумом. Католицизм - это компро­мисс между духом и душой, где победила душа, между религией и мирской культурой, где образовался какой-то странный гибрид с неопределенной меняющейся формой.

В определенный исторический период была создана Священная Римская империя, которую папы защищали не столько крестом, сколько мечом. Затем сам народ отверг эту теократию. Империя исчезла с географиче­ской карты, но сам принцип государства в католицизме остался.