Настроение у него на обратной дороге было, несмотря на успех, отвратительным. Атка продолжала при всяком удобном случае прятаться от мира по углам с книгами, и не нужно было ходить к храмовым предсказателям, чтоб понять, откуда она эти книги берёт и с кем потом обсуждает. И это Асту всё больше и больше не нравилось, ещё и потому, что отцу он про её привычку по-прежнему не говорил, хотя надо было, с самого начала. Это во-первых. А во-вторых, Птица опять была в Сойге, Аст чуть с ней не встретился на мосту возле замка — и обнаружил, что ничуть не успокоился за последнее время. На Вена и Птицу он был по-прежнему зол, сильно. На Птицу сильней. Сана как-то заметил, что злиться на них глупо, потому что никто не выбирает, в какой семье родиться. Аст огрызнулся, что злится не на родовитость, а на враньё, но в глубине души он знал, что проблема в другом.
Это другое он начал замечать уже давно, но одно дело, когда на запруде засматриваешься на помощницу сокольничего, и совсем другое — когда на о-Кайле. Второе пахло нехорошо, сырым подвалом и солёными плетьми, и Астаре потому разозлился страшно, он бы с кулаками кинулся на кого-нибудь в каагской библиотеке, ещё бы чуть…
Аст сжал колени, Свист поднялся в ленивую рысцу шагов на десять и снова пошёл шагом.
Злиться, вроде бы, не на кого, правильно мелкий говорит, но всё равно ж злишься. Потому и поспешил уйти… Хорошо хоть, град уже кончился, вымокли всё равно до нитки, но тащить остальных, и Атку в том числе, через град до самого Ревеня — это как-то неправильно.
Злился на себя вот, что не догадался. И на Птицу… на Тидзану о-Кайле, за то, что не соизволила сказать раньше. Аст бы тогда глядел в её сторону куда реже, и точно бы не дошло до…
Аст очнулся как раз вовремя, чтоб не прозевать поворот. Нырнул, пригибаясь к конской шее, в низкую арку, рассчитанную на пеших, но никак не на верховых. Вдоль одной стены подворотни громоздились большие напольные кувшины под вино. Эти были с треснутыми боками или битыми днищами, отчего в них давно уже не хранилось ничего, кроме кошек.
После арки Аст свернул к главной площади, срезать дорогу. Ближе к центру на глаза попадалось всё больше высоких домов, чистокровных лошадей и богатых всадников, и мысли Аста снова свернули в неприятную сторону. Пару лет назад он ездил с роднёй матери в Тойлею, и едва не нарвался на проблемы, вздумав так срезать дорогу по центральной улице. Спасибо дядьке, который успел перехватить: это Сойге и Тиволи — герцогства конников, где верхом ездят все. В нормальных столицах центральные улицы для дворян, простым людям там верхом разъезжать запрещено…
Аст зло прищурился и послал Свиста в галоп — квартала на два, после пришлось тормозить, с мелким гравием из-под копыт, потому что центральная улица была перекрыта. Ну, не совсем перекрыта, строго говоря. Но по обочинам толпились люди, и были заготовлены горками дрова для ночных костров, а по центру улицы двигалась процессия. Факельщики — с незажжёнными пока факелами; монахи в низко надвинутых капюшонах — "привратники", слуги Кеила-Слепого, стража границ; актёры в масках младших Вечных, четвёртого ранга — призраки, духи, домовые, водяные, лешие, красивые или гротескные, смотря кого изображают…
Главные празднества начнутся завтра; сегодня процессия только идёт к храму Кеила, чтобы зажечь факелы и пронести освящённый огонь по городу, поделиться им со всеми, запалить неделю костров.
Аст привстал, коленями на холку, высматривая хвост процессии. За "Вечными" шли жонглёры, дальше — барабанщики, а дальше было не различить за поворотом. Но до сумерек оставалось уже не слишком долго, и Аст рассудил, что хвост должен быть близок: на закате вся эта цветная змея должна уже возвращаться с факелами. А объезжать через Рогатые ворота далеко, остальные ворота ещё дальше, а от Рогатых пока выедешь на дорогу до Ревеня… Проще уж ночевать остаться, если шествие затянется. И Аст стал смотреть. Неделя костров, завершающаяся Порогом полуночи, — это имперский праздник, а не сойгийский.
Имперцы говорят, что шесть лун год растёт, а шесть — старится, и грани между ростом и старением зовут Порогами. Летний порог, полуденный, малый, им ведает Наама. Зимний же, больший, Порог полуночи — смерть года, после которой Кеил забирает его на суд. Пять или шесть суток он судит год, и в это время границы между мирами, между сном и явью, жизнью и смертью, правдой и ложью никто не стережёт. Поэтому люди сами жгут костры и стоят на страже.
В Сойге был другой календарь, и крупные праздники в нём приходились на весну, когда стада поднимали вверх, на летние пастбища, и на осень, когда их сгоняли на равнину на зиму. Вен говорил, что когда-то весну и осень справляли после того, как род откочует на другое становище…
