– На самом деле я что-то не поняла двух слов из того, что ты сказал, – произнесла Добрая Фея, – и вообще не понимаю, о чем ты толкуешь. Кстати, вы не подсчитали, сколько придаточных вы употребили в последней сентенции,сэр?
– Не подсчитал, – признался Пука.
– Всего пятнадцать придаточных предложений, – подытожила Добрая Фея, – и содержания каждого из них было бы вполне достаточно для отдельного обсуждения. Нет ничего хуже, чем скомкать содержание изысканной беседы, которая могла бы продолжаться шесть часов, уместив его в какой-то жалкий один час. Скажите мне, сэр, вы когда-нибудь изучали произведения Баха?
– Откуда ты сейчас говоришь? – поинтересовался Пука.
– Из-под кровати, – ответила Добрая Фея. – Сижу на ручке твоего ночного горшка.
– Искусство фуги и контрапункта в творчестве Баха, – сказал Пука, – способно доставить истинное наслаждение. Классическая фуга представляет собой четырехголосие, и уже само по себе число это достойно восхищения. Поосторожней с горшком. Это подарок моей бабушки.
– Контрапункт основан на нечетном числе, – промолвила Добрая Фея, – и лишь великое искусство может извлечь пятое Величие из четырех Тщетностей.
– Позволь с тобой не согласиться, – учтиво произнес Пука. – Да, и вот еще что: ты ничего – подчеркиваю, ничего – не сообщила мне о природе своего пола. Ежели ты мужеангел, то это лично твоя, глубоко интимная тайна, которую не следует обсуждать с малознакомыми людьми.
– Сдается мне, сэр, – сказала Добрая Фея, – что вы снова пытаетесь втравить меня в какую-то витиеватую дискуссию. Если вы сейчас же не прекратите, я заберусь к вам в ухо, а это, смею вас заверить, не очень-то приятно. Что же касается моего пола, то это тайна, которой суждено остаться тайной навеки.
– Я полюбопытствовал потому лишь, – сказал Пука, – что намерен встать и одеться, потому что подолгу валяться в постели вредно, а новый день следует вкусить во всей его свежести. Именно так я сейчас и поступлю, и если ты по природе своей женщина, то я должен со всей подобающей учтивостью потребовать, чтобы ты на какое-то время отвернулась. К тому же у меня несносно свербит в левом ухе, и если виной тому твое присутствие, то, пожалуйста, прошу тебя – выбирайся немедля оттуда и возвращайся в чашку с четырьмя медяками.
– Отвернуться я, к сожалению, не могу, потому что у меня нет спины, – отвечала Добрая Фея.
– Хорошо, в таком случае я встаю, – сказал Пука, – а если тебе хочется заняться чем-нибудь полезным, то вытащи деревце, застрявшее вон в том корявом башмаке, что стоит в углу.
– Клянусь Пеканом! – воскликнула Добрая Фея самым честным на всем белом свете голосом. – Вот уже битый час я пытаюсь сообщить тебе благую весть относительно цели и причины моего столь раннего визита в твой прекрасный дом. Я явилась, дабы известить вас, сэр, об особе по имени Шейла Ламонт.
Пука с неуклюжей грацией встал и, сняв шелковую ночную рубашку, потянулся к ладно скроенному костюму из кашемира, что предпочитают моряки.
– А теперь ты где? – поинтересовался он.
– Возлежу в замочной скважине, – отвечала Добрая Фея.
Пука надел свои черные кальсоны, натянул серые штаны, повязал старомодный галстук и, заведя руки за спину, принялся возиться со своим хвостом.
– Ты ничего не сказала мне, – вежливо заметил он, – какого пола мисс Ламонт.
– Из всего явствует, что она женщина, – ответила Добрая Фея.
– Отрадно слышать, – сказал Пука.
– Сейчас бедняжка очень страдает, – продолжала Добрая Фея слегка омрачившимся голосом, – от одного застарелого недуга. Я имею в виду беременность.
– Неужто? – спросил Пука, проявляя учтивую заинтересованность. – Отрадно слышать.
– По всем расчетам, ребенок должен родиться завтра вечером, – сказала Добрая Фея. – Я буду рядом и приложу все силы, чтобы дитя до конца дней своих пребывало под моим благотворным влиянием. Однако отправиться туда одной, не поставив тебя в известность о счастливом событии, значило бы самым прискорбным образом нарушить этикет. Посему давай отправимся вдвоем, и пусть лучший станет сегодня победителем.
– Благородные и прекрасные слова, – откликнулся Пука, – но скажи, ради всего святого, откуда ты говоришь сейчас?
– Из волос твоей жены, – отвечала Добрая Фея. – Здесь кромешная тьма – неприветливый и безрадостный край.
– Ничуть не сомневаюсь, – сказал Пука. – Так, помнится, ты говорила, что мисс Ламонт – мужчина?
– Ничего подобного я не говорила, – ответила Добрая Фея. – Она женщина, да к тому же красавица, разумеется, с точки зрения тех, кто не лишен чувства тела.
– Отрадно слышать, – сказал Пука.
Он тщательно расправил на груди галстук, стоя перед осколком зеркала, прибитого к грубо сколоченной двери. Потом попрыскал пахучим бальзамом на волосы.
– Эта особа, о которой ты тут столько всего наговорила, – поинтересовался он, – где она живет?
– Там, – ответила Добрая Фея, тыча пальцем в неопределенном направлении, – на берегу залива.
– К сожалению, я не смог разглядеть ни твоего пальца, ни того, куда ты им тычешь, – сказал Пука. – Поэтому, пожалуйста, выразись яснее.
– Надо спешить, – ответила Добрая Фея.
