– Если уж быть точным, – возгласил он, – пианино не совсем правильное название, так сказать, только полслова. Точный термин будет фуртипьяно.
– Верно. Я тоже об этом слыхал, – поддержал его Шанахэн.
– «Фурти» обозначает низкие ноты, которые слева, а «пьяно», само собой, высокие, те, что справа.
– Так вы хотите сказать, что говорить «пианино» – неправильно? – спросил Ламонт. Лицо его выражало вежливое недоумение; задав свой учтивый вопрос, он захлопал глазами, нижняя губа его отвисла.
– Ну, не совсем... Не то чтобы это было неправильно. Никто не говорит, что вы неправильно употребили это слово. Но...
– Да, да, я понимаю, о чем вы. По сути, мы имели в виду одно и то же.
Благодаря просвещенности, духу высокой культуры и взаимопонимания дело было полюбовно улажено ко взаимному удовлетворению всех сторон.
– Так, значит, вы поняли, мистер Ламонт?
– Разумеется. Вы совершенно правы. Фуртипьяно.
В мирной паузе вновь раздался веселый перезвон чайной посуды.
– Сдается мне, – произнес коварный Шанахэн, – сдается мне, что по музыкальной части вы можете и кое-что побольше, чем просто спеть песенку. Мне говорили – разумеется, строго конфиденциально, – так вот мне говорили, что скрипка вам тоже немного знакома. Правда ли это?
– Что я слышу? – вопросил Ламонт. Впрочем, изумление его было больше напускным. Он выпрямился, весь обратившись в слух.
– Ты никогда не говорил мне об этом, Джон, – печально-укоряющим тоном произнесла миссис Ферриски, близорукие голубые глаза ее светились горделивой улыбкой.
– Не верьте ни единому слову, друзья мои, – сказал Ферриски, шумно двигая своим стулом. – Кто это вам сболтнул такое, Шанахэн? Или это одна из твоих побасенок, подруга?
– Ах, дорогой, ты же сам знаешь, что нет.
– Послушайте лучше, что я вам скажу, – вмешался Ламонт. – Из сотни тех, кто берется за это дело, разве что одному-единственному удается стать настоящим исполнителем. И все-таки честно, как на духу, вы играете на скрипке?
– Ей-Богу, никогда, сэр, – сказал Ферриски, искренне таращась на всех широко раскрытыми глазами. – Были, конечно, кое-какие мыслишки, легко видеть, что я преклоняюсь перед этим инструментом. Но, разумеется, это потребовало бы постоянной практики...
– А практика потребовала бы постоянного и тяжкого труда, – завершил Шанахэн.
– Главное дело – слух, – заметил Ламонт. – Пиликая на скрипке, вы скорей кожу до костей сотрете, но ни на йоту не продвинетесь, если у вас нет слуха. Если же у человека есть слух, то можно считать, что дело в шляпе. Да, скажите-ка, кстати, вы никогда не слышали о величайшем скрипаче, человеке по имени Пегас? Вот уж кто мог задать всем жару.
– Ни краем уха, – откликнулся Шанахэн.
– Было это, конечно, давным-давно, – продолжал Ламонт, – но сказывают, будто этот самый Пегас заключил сделку с дьяволом. Трудовое соглашение, можно сказать.
– Не кощунствуйте, друг мой, – сказал Ферриски, нахмурившись, как от боли.
– Что ж, говорю все как было. И вот наш приятель становится скрипачом номер один во всем мире. Остальные перед ним – на цыпочках. Но когда настает для бедняги смертный час, глянь, а нечистый уже тут как тут.
– Пришел забрать свое, – понимающе кивнула миссис Ферриски.
– Пришел забрать свое, миссис Ферриски.
Наступила глубокомысленная пауза, каждый словно вслушивался сам в себя.
– Да, странная история, ничего не скажешь, – задумчиво протянул Шанахэн.
– Но самое странное во всем этом то, – продолжал Ламонт, – что за всю свою жизнь этот парень даже гаммы ни одной не сыграл, ни минуты не упражнялся. А все потому, что пальцами его сами знаете кто двигал.
– И все же странно, – не унимался Шанахэн, – хотя, с другой стороны, сомневаться не приходится. Должно быть, в голове у этого парня была настоящая помойка, мистер Ламонт?
– Да почти у всех скрипачей мозги набекрень, – ответил Ламонт. – Почти у всех. Кроме, разумеется, нашего дорогого хозяина.
Ферриски зашелся в приступе кашля и смеха, выхватил носовой платок и, высоко подняв руку, замахал ею в воздухе.
– Ах, да бросьте вы, – сказал он, – оставьте бедного хозяина в покое. Но уж самый большой плут из всех был, конечно, старина Нерон. Продувная бестия, что ни говори.
– Нерон был тираном, – сказала миссис Ферриски. Она изящным и своевременным движением отправила в рот последний кусочек пирожного и составила стоящую перед ней посуду наподобие некоего изысканного сооружения. Опершись локтями о стол, она слегка наклонилась вперед, положив подбородок на сплетенные пальцы рук.
– Если все, что мне доводилось о нем слышать, правда, – сказал Ферриски, – то вы, мэм, называя его просто тираном, еще слишком мягко выражаетесь. На самом деле он был мерзавец каких мало.
– Ну уж образцовым человеком и гражданином его никак нельзя назвать, – поддержал его Шанахэн, – тут я с вами согласен.
