– Полагаю, речь идет о нескольких обвинениях, – ответил Пука, – и каждый день поступают новые иски. Насколько мне известно, его разыскивает также шотландская полиция. Следствие еще не закончено, однако ваша книжка не вместит и половины уже доказанных обвинений, даже если бы их взялась записывать умелая стенографистка.
– Коли так, оставим эту тему в покое, – сказал Шанахэн, пряча книжку. – Но вид у него как у закоренелого рецидивиста, скажу я вам.
Пока они так говорили, пленник грохнулся со своей ветки на землю в бессознательном состоянии.
– Предлагаю привлечь его к суду в строгом соответствии с законом, – сказал Ферриски.
Мысли возвращались к Дермоту Треллису поодиночке и с большими интервалами. Каждая из них была сама по себе мучительна, и они беспокойно разместились где-то на самом краешке сознания, словно готовые в любую минуту вновь покинуть его.
Когда страдалец собрался с силами настолько, что смог хорошенько рассмотреть окружающее, то увидел, что находится в большом зале, чем-то похожем на старый Концертный зал на Брунсвик (ныне Пирс-стрит). Король восседал на троне, зал был битком набит сатрапами, и тысячи ярких ламп освещали высокое собрание. Изукрашенный кистями и дорогим шитьем бивертиновый балдахин нависал над престолом. Сверху вдоль стен шла loggia, или открытая галерея, она же аркада, несомая тонкими колоннами с капителями, украшенными guilloche[13]. Loggia была переполнена людьми, следящими за происходящим в зале с холодно-выжидательным выражением. В спертом воздухе зловеще повисли мутные клубы табачного дыма; дышать было практически невозможно, особенно такому человеку, как Треллис, которому, мягко говоря, нездоровилось. Он ощутил приступ нарастающей дурноты, колики в желудке и болезненные спазмы в районе кишечника. Одежда висела на нем клочьями и вся была в пятнах крови, сукровицы и гноя, сочившихся из многочисленных ран. Короче говоря, вид у него был весьма и весьма плачевный.
Когда Треллис вновь поднял глаза, то увидел уже не одного, а целых двенадцать королей, восседавших на своих тронах. Перед ними стояла украшенная орнаментом скамья, наподобие стойки из паба высокого пошиба, и все двенадцать сидели, облокотившись на нее и холодно глядя перед собой. Все они были в мантиях из черной мешковины – дешевого материала, производимого из джутовых волокон, – и каждый держал в усыпанной перстнями руке высокий изящный бокал, полный темно-коричневого портера.
Посередине затененной части зала Треллис увидел Пуку Мак Феллими, облаченного в просторные одежды из плотной хлопчатобумажной ткани, обычно называемой канифас; он сидел на чем-то наподобие аналоя с высокой крепкой спинкой и, казалось, записывал что-то скорописью в черную записную книжку.
Страдалец не выдержал и застонал, Пука во мгновение ока очутился рядом и, заботливо склонившись над калекой, учтиво осведомился о том, не дурно ли ему.
– Что ожидает меня на сей раз? – спросил Треллис.
– Скоро вы предстанете перед судом, – ответил Пука. – Судьи сидят вон там, за скамьей.
– Я вижу их тени, – сказал Треллис, – но мне никак не повернуться, чтобы хорошенько разглядеть их самих. Молю вас, назовите мне их имена.
– Увы человеку, который способен отказать ближнему в небольшой услуге, – отвечал Пука тоном, каким обычно произносятся старинные пословицы и поговорки. – Угадать имена судей несложно. Это мистеры Дж. Ферриски, Т. Ламонт, П. Шанахэн, С. Эндрюс, С. Уиллард, мистер Суини, Дж. Кейси, Р. Кирсей, М. Трейси, мистер Лэмпхолл, Ф. Мак Кул и суперинтендант Клохесси.
– Суд присяжных? – спросил Треллис.
– Он самый, – подтвердил Пука.
– Это последний удар, от которого мне уже не оправиться, – заметил Треллис. Мысли снова покинули его и продолжали держаться на расстоянии довольно долгое время.
– Прямо не суд, в настоящая киношка, – прорезался сквозь ткань повествования голос Шанахэна, – а сколько знакомых ковбойских физиономий. Кинотеатр «Палас» на Пирс-стрит. И я там провел немало славных часов.
– Знаменитое место было когда-то, – сказал Ламонт. – То, бывало, тенор выйдет споет, то еще что, так уж водилось в старые добрые времена. Каждый вечер тебе какой-нибудь сюрприз.
– И каждый вечер что-нибудь новенькое, – добавил Шанахэн.
Орлик навернул на мизинец колпачок своей уотермановской ручки с золотым пером в четырнадцать карат; когда он снял колпачок, на пальце осталось черное кольцо.
– Итак, я продолжаю, – объявил он.
– Конечно, дружище, – откликнулся Шанахэн, – вся надежда на ваш зуб творчества. Мы его еще достанем! Шкуру заживо сдерем.
– Меньше разговоров, больше дела, – сказал Ферриски.
Когда рассудок вновь вернулся к Треллису, он обнаружил, что сидит на высоком стуле, поддерживаемый сверхъестественной силой, так как большая часть костей, необходимых, чтобы держать тело в вертикальном положении, была сломана и, соответственно, они не могли выполнять свои функции. Пука бесшумно вырос рядом с ним и прошептал на ухо:
