Он развивает это в стихах IV, 825–843. Но при такой гипотезе остается необъяснимым, как это, если допустить, что только главные органы определяют тот образ жизни, который действительно ведет животное, – как это совершенно различные части в организме данного животного все точно соответствуют его образу жизни, ни один орган не мешает другому, а наоборот, все поддерживают друг друга, ни один не остается без употребления и ни один подчиненный орган не был бы лучше пригоден для другого образа жизни. Можно ли принять указанную гипотезу, когда в действительности каждая часть животного самым точным образом соответствует как всякой другой части, так и его образу жизни, – например, когти всегда приспособлены к схватыванию добычи, которую терзать и дробить пригодны зубы, которую варить пригоден кишечный канал, а члены, служащие для передвижения, приспособлены к тому, чтобы переносить животное туда, где находится эта добыча, так что ни один орган никогда не остается без употребления? Так, например, муравьед не только снабжен на передних лапах длинными когтями, чтобы разрывать постройку термитов, но и кроме того, для проникновения в нее обладает длинным цилиндрической формы рылом с небольшим ртом и длинным нитеобразным, покрытым липкою слизью языком, который он глубоко запускает в гнезда термитов и затем вытягивает назад облепленным этими насекомыми; зато у него нет зубов, так как он в них не нуждается. Кто не видит, что форма муравьеда относится к термитам так же, как волевой акт – к своему мотиву? При этом между сильными лапами муравьеда, которые снабжены крепкими длинными изогнутыми когтями, и совершенным отсутствием зубов существует такое беспримерное противоречие, что когда земля подвергнется еще одному преобразованию, то для нового поколения разумных существ ископаемый муравьед будет служить неразрешимою загадкой, если только оно не будет знать термитов. Шея у птиц, как и у четвероногих, обыкновенно равняется длине их ног, для того чтобы они могли доставать свой корм с земли; у водяных же птиц она часто бывает гораздо длиннее, потому что, плавая, они извлекают свою пищу из-под воды5. Болотные птицы имеют несоразмерно длинные ноги, чтобы, бродя по воде, не утонуть и не замочиться; и сообразно с этим, шея и клюв у них очень длинны; последний же силен или слаб в зависимости от того, что́ приходится ему раздроблять: пресмыкающихся ли, рыб или червяков, и этому всегда соответствуют также и внутренности; зато у болотных птиц нет ни когтей, как у хищных, ни плавательной перепонки, как у уток, потому что lex parsimoniae naturae[54] не допускает никакого лишнего органа. Именно этот закон, в связи с тем, что с другой стороны, ни одно животное никогда не бывает лишено органа, которого требует избранный им образ жизни, и все органы, даже наиболее разнородные, соответствуют друг другу и как бы рассчитаны на известный, вполне определенный образ жизни, на стихию, в которой пребывает добыча животного, на преследование этой добычи, на ее одоление, на ее раздробление и переваривание, – этот закон доказывает, что определяющим началом для организации животного послужил тот образ жизни, который оно пожелало вести для того, чтобы поддерживать свое существование, а не наоборот; и что вышло именно так, как будто знание образа жизни и его внешних условий предшествовало строению животного, и каждое животное, значит, выбрало себе свои вооружения прежде, чем оно воплотилось, подобно тому как охотник, прежде чем отправиться на охоту, выбирает все свои снаряды, ружье, дробь, порох, ягдташ, охотничий нож и одежду – сообразно с дичью, на которую он рассчитывает: не потому стреляет он в кабана, что в руках у него винтовка, а потому он взял винтовку, а не легкое ружье, что пошел охотиться на кабанов; и бык не потому бодается, что имеет рога, а потому он имеет рога, что хочет бодаться. Далее в виде дополнения к изложенному аргументу следует прибавить, что у многих животных, когда они находятся еще в периоде роста, стремление воли, которому должен служить известный член тела, проявляется еще ранее, нежели возникнет самый этот член, так что его употребление предшествует его существованию. Так, молодые козлы, бараны, телята бодаются до появления рогов голым лбом; молодой кабан рубит направо и налево, хотя у него и нет еще клыков, которые соответствовали бы его намерению и действию; мало того, он совершенно не пользуется мелкими зубами, которые у него уже выросли и которыми он действительно мог бы кусаться. Таким образом, это не способ обороны применяется к наличному оружию, а наоборот. Это заметил уже Гален (“De usu partium animale”[55], I, 1), а до него – Лукреций (V, 1032–39). Все это вполне убеждает нас в том, что орудиями, которые воля находит уже у какого-нибудь животного, она пользуется не в качестве начала привходящего – например, такого, которое имело бы свой источник в познании, и употребляет данные органы не потому, что у нее есть налицо как раз эти, а не другие, а что, наоборот, первичным и искомым началом является здесь стремление жить известным образом, бороться известным способом; и стремление это проявляется не только в употреблении, но уже и в самой наличности данного оружия – так что первое часто предшествует даже последнему и тем доказывает, что в силу наличности стремления является и оружие, а не наоборот; так же обстоит дело и с каждым органом вообще. Уже Аристотель высказал это, говоря о насекомых, вооруженных жалом: «Так как у них сердитый нрав, то они и снабжены оружием» (“De partibus animal”[56], IV, 6); и далее (гл. 12), вообще «природа приспособляет орудия к действию, а не действие к орудиям». Вывод следующий: сообразно воле каждого животного складывалось его строение.
