Рецензент Гершеля в Edinburgh’ Review, октябрь 1833 г., в качестве англичанина озабоченный паче всего тем, чтобы не пострадал рассказ Моисея2, приходит от этого места в большое смущение, справедливо замечает, что здесь очевидно говорится не о воле Всемогущего Бога, воззвавшего к бытию материю со всеми ее свойствами, ни за что не хочет признать самого тезиса и не находит, чтобы он вытекал из предыдущего параграфа, которым Гершель его обосновывает. Я, положим, держусь того мнения, что оспариваемый тезис несомненно вытекает из предыдущего параграфа (ибо происхождение известного понятия определяет его содержание), но сам-то этот параграф ложен. Именно, он представляет собою утверждение того, что источником понятия причинности является опыт, – в частности, тот опыт, который мы производим, воздействуя напряжением собственных сил на тела внешнего мира. Только там, где, как в Англии, еще не занялась заря кантовской философии, можно думать о происхождении понятия причинности из опыта (оставляя в стороне профессоров философии, презирающих учения Канта и ни во что не ценящих меня); всего же менее можно объяснять таким образом причинность, если знать мое, совершенное отличное от кантовского, доказательство в пользу априорности названного понятия. Доказательство это основывается на том, что незнание причинности само представляет собою необходимо предшествующее условие интуиции внешнего мира, который осуществляется единственно благодаря тому, что рассудок совершает переход от ощущения в том или другом органе чувства к его причине, и она вследствие этого сейчас же и является, в равным образом a priori интуируемом пространстве, как объект. Ввиду же того, что интуиция объектов должна предшествовать нашему сознательному воздействию на них, – опыт о последнем не может быть лишь самым источником понятия причинности: ведь прежде чем я воздействую на вещи, они должны воздействовать на меня как мотивы. Все относящееся сюда я подробно выяснил во II томе своего основного произведения, гл. 4, стр. 38–42 (в 3-м изд. стр. 41–46) и во втором издании трактата о законе достаточного основания, § 21, где на стр. 74-й нашла себе специальное опровержение и предложенная Гершелем гипотеза; оттого мне и не нужно здесь возвращаться к этому вопросу. Но даже и эмпирически можно было бы подобную гипотезу опровергнуть, так как из нее вытекает, что безрукий и безногий от рождения человек не может иметь никаких сведений о причинности, а следовательно, не может иметь и никакой интуиции внешнего мира; между тем природа фактически опровергла такое предположение, создав один несчастный случай в этом роде, о котором я сообщил из первоисточника в только что указанной главе моего основного произведения, стр. 40 (в 3-м изд. стр. 44). В том мнении Гершеля, о котором идет речь, мы таким образом опять натолкнулись на то, как выводят правильное заключение из неверных посылок, – что́ происходит всякий раз, когда путем верного apperçu[99] мы непосредственно усматриваем какую-нибудь истину, но терпим неудачу в изыскании и разъяснении ее логических оснований, потому что не можем вполне довести их до своего сознания. Во всяком первичном акте познавания убеждение предшествует доказательству; последнее лишь потом примышляется к убеждению.
Жидкая материя, вследствие совершенной подвижности всех своих частей, делает непосредственное выражение тяготения в каждой из последних очевиднее, чем это может делать материя твердая. Поэтому, чтобы усвоить себе то apperçu, которое является истинным источником мнения Гершеля, надо внимательно присмотреться к могучему падению потока, низвергающегося с громадных скал, и спросить себя, возможно ли, чтобы такое необузданное стремление, такое неистовое бушевание возникло без напряжения силы, само собою, и мыслимо ли напряжение силы помимо воли. Точно так же и всюду, где только мы заметим что-либо изначально подвижное, какую-нибудь непосредственную, первичную силу, мы вынуждены мыслить ее внутреннюю сущность как волю. Несомненно только то, что Гершель в данном случае, как и все названные мною эмпирики разных специальностей, в своих взысканиях дошел до той границы, где физическое начало соприкасается уже только с началом метафизическим, которое и преграждает ему дальнейший путь, и что он, как и все другие ученые, мог видеть по ту сторону границы еще только одну волю.
Впрочем, Гершель, как и большинство названных эмпириков, еще придерживается здесь того мнения, что воля нераздельна от сознания. Так как выше я достаточно высказался уже об этом заблуждении и о том, как можно исправить его моей теорией, то в данном месте я не имею нужды к нему возвращаться.
