С начала нашего столетия не раз пытались приписать некую жизнь неорганическому царству – взгляд совершенно ложный. Живое и органическое – понятия тождественные; умирая, органическое перестает быть органическим. Но во всей природе ни одна граница не проведена так резко, как граница между органическим и неорганическим, т. е. между тем, где форма является существенным и пребывающим началом, а материя – случайным и изменчивым признаком, и тем, где дело обстоит как раз наоборот. Здесь граница не колеблется так, как она колеблется порою между животным и растением, между твердым и жидким, между газом и паром; следовательно, желать уничтожить ее – это все равно что преднамеренно вносить смуту в наши понятия. А то, что всему безжизненному, неорганическому следует приписать некоторую волю, – это впервые сказал именно я. В самом деле, у меня, в противоположность существовавшему до сих пор мнению, не воля является акциденцией познавания и жизни, а самая жизнь представляет собою проявление воли. Познание же, действительно, является акциденцией жизни, а жизнь – акциденцией материи. Самая же материя – не что иное как восприемлемость проявлений воли. Поэтому в каждом стремлении, которое исходит из природы какого-нибудь материального существа и собственно эту природу и составляет или которое через эту природу раскрывается в своих проявлениях, – в каждом таком стремлении надо видеть некое воление, и вот почему, значит, не существует материи, в которой бы не проявлялась воля. Самое низменное и потому самое общее проявление воли – это тяготение; вот почему его и назвали основною силой, присущей материи.
Обычное воззрение на природу допускает, что существуют два в корне различных принципа движения, что, следовательно, движение тела может иметь двоякое происхождение: именно, оно может исходить либо изнутри, причем тогда его приписывают воле, или же оно может исходить извне, причем тогда оно вытекает из причин. Это основное воззрение по большей части предполагается и подразумевается само собою и лишь при случае высказывают его категорически; впрочем, для полной достоверности я приведу некоторые места из древнейших и новейших писателей, где это воззрение облекается в решительную форму. Уже Платон в «Федре» (стр. 319) устанавливает противоположность между тем, что движется изнутри (душа), и тем, что получает свое движение только извне (тела) – το ὑψ’ έαυτου κινουμενον·και το, ᾡ εξωϑεν το κινεισϑαι; в 10-й книге “De legibus”[100] (стр. 85) мы снова встречаем эту же антитезу3. Точно так же и Аристотель «Physica, or Naturales Auscultationes» VII, 2, устанавливает следующий основной закон: ἁπαν το φερομενον η ὑφ’ έαυτου κινειται, η ὑπ’ αλλου («все, что движется, движется или само собою, или от чего-нибудь другого»). В следующей книге, стр. 4 и 5, он возвращается к этому противоположению и в связи с ним пускается в обширные рассуждения, которые именно в силу неправильности этой антитезы вводят его в большие затруднения4. И еще в новейшее время Ж. Ж. Руссо очень наивно и непринужденно выступил с тем же противоположением в своей знаменитой “Profession de foi du vicaire Savoyard” (“Emile”[101], VI, p. 27): «Я замечаю в телах два рода движения, именно: движение сообщенное и движение самопроизвольное, или добровольное; в первом движущая причина является внешней по отношению к движущемуся телу; во втором эта причина находится в самом теле». Но даже и в наши дни еще Бурдах («О физиологии как о практической науке»[102], т. 4, стр. 323) в характерном для него высокопарном и напыщенном стиле выражается следующим образом: «Определяющее основание известного движения лежит либо внутри, либо вне того, что движется. Материя представляет собою внешнее бытие, она обладает движущими силами, но приводит их в действие лишь при известных пространственных отношениях и внешних противоположениях; только душа являет собою беспрестанно действенное внутреннее начало, и только одушевленное тело находит в самом себе, независимо от внешних механических отношений, повод к движениям и движется собственно-мощно».
