В силу такого положения вещей мало-помалу сложилось и почти перешло в уверенность, наперекор столь многочисленным доводам и предрассудкам противоположного характера, то мнение, что животный магнетизм и его феномены тождественны с одним из отделов старой магии, – того ославленного тайного искусства, в реальности которого были убеждены не только христианские столетия, преследовавшие его с такою жестокостью, но точно так же и все народы земного шара без исключения, даже и дикие, и притом во все времена, и за вредное применение которого уже двенадцать римских таблиц4, книги Моисея и даже одиннадцатая книга Платона «О законах» полагают наказанием смертную казнь. С какою серьезностью относились к магии даже в просвещеннейший римский век, при Антонинах, – это доказывает превосходная судебная речь Апулея в защиту против возведенного на него и угрожавшего его жизни обвинения в колдовстве (“Oratio de magia”, р. 104), – речь, в которой он заботится исключительно о том, чтобы оградить себя от нареканий, нисколько не отрицая, однако, самой возможности существования магии и пускаясь в такие же вздорные подробности об этом, какие фигурируют в средневековых процессах о ведьмах. Только XVIII столетие в Европе представляет собою исключение по отношению к этому верованию, потому что Бальтазар Беккер, Фомазий и некоторые другие, в добром намерении навсегда запереть двери жестоким процессам о ведьмах, высказались о невозможности какой бы то ни было магии. Мнение это, пользуясь покровительством философии того же века, одержало в свое время верх – хотя исключительно в среде ученых и образованных людей. Народ же никогда не переставал верить в магию – даже в Англии, где образованные классы, напротив, умеют соединять унизительную для них слепую веру в дела обрядности с непоколебимым неверием Фомы или Фомазия ко всем таким фактам, которые выходят за пределы законов толчка и отражения или кислот и щелочей, и не внемлют словам своего великого соотечественника, что на небе и на земле есть больше вещей, чем снится их философии. Одна из ветвей старой магии даже открыто сохранилась у народа в повседневном употреблении, к чему дает ей право ее благая цель, – я разумею симпатическое лечение, в реальности которого едва ли можно сомневаться. Обычнее всего – симпатическое лечение бородавок, действительность которого подтверждает, на основании собственного опыта, уже осторожный и эмпирический Бэкон Веруламский (“Silva silvarum”[123], § 997); далее, заговор рожи на лице, и притом успешный, встречается настолько часто, что в действительности его легко убедиться; часто также удается и заговор лихорадки и мн. т. п. 5.
Что истинно действующим началом являются во всех этих случаях не бессмысленные слова и приемы, а, как и при магнетизировании, воля исцеляющего – это после сказанного выше о магнетизме не требует новых доказательств. Примеры симпатического лечения еще незнакомые с ним лица могут найти в «Архиве животного магнетизма» Кизера, том 5, выпуск 3, стр. 106; том 8, выпуск 3, стр. 145; том 9, выпуск 2, стр. 172 и том 9, выпуск 1, стр, 128. Пригодна также для предварительного ознакомления с этим предметом и книга д-ра Моста «О симпатических средствах и лечениях», 1842 г.6 Таким образом, эти два факта, животный магнетизм и симпатическое лечение, эмпирически подтверждают возможность противоположного физическому воздействию воздействия магического, которое столь неумолимо отвергали в прошлом веке, потому что он упорно не хотел допускать возможности какого-либо иного действия, кроме физического, как одного из звеньев совершенно понятной причинной связи.
