Речь не о предельном натурализме сцен изощренного секса – видели вы, возможно, «Империю чувств», читали «Эдичку». И не о столь же детализированном описании актов насилия – в «Иностранной литературе» опубликована исповедь лондонского вампира, в Ростове недавно судили отечественного. И не об общей атмосфере реальной, повседневной жизни в Нью-Йорке, в котором, оказывается, за тонкой пеленой естественного и понятного правят бал сверхъестественные, иррациональные, главным образом кромешно черные люди. Прочитан ведь «Ребенок Розмари», прочитан «Экзорцист», на видеоэкране отсмотрены одноименные и изрядное число сходных фильмов. Читателя, знакомого с творчеством, скажем, Кортасара, автора замечательной повести «Преследователь», не удивит история негритянского джазового певца Шаго Мартина, «Крестный отец» подготовил нас к разговору о мафии, переведенные в последние годы многочисленные шпионские триллеры – к пониманию политики как сферы приложения криминально-альковных сил. Имя Макса Вебера, увязавшего успехи капитализма в ряде стран Запада с этикой протестантизма, сегодня общеизвестно хотя бы в интеллектуальных кругах. Куда менее одномерный, призрачный, устремленный одновременно в трансцендентальную высь и инфернальную бездну, мир католицизма осознается нашей культурой в значительно меньшей степени, но его можно хотя бы мысленно выстроить по аналогии и по контрасту. Читатель набоковского «Пнина» и великого множества американских романов чувствует себя как дома в кругу псевдоученой заокеанской гуманитарной профессуры с ее высосанными из пальца теориями и квазиоткрытиями. Читатель Джека Лондона, Артура Хейли, а теперь уже и Тома Вулфа осознает, что едва ли не для любого американца идолом являются вовсе не деньги, а успех, что в стране царит культ успеха. И даже своеобразная теория происхождения раковых заболеваний, разработанная автором «Американской мечты» и приписанная им своему герою, стала с момента публикации романа если не общепринятой, то достаточно распространенной. Разве что мир запахов – значащих, говорящих запахов – может предстать неожиданным и новым, но читали же вы, например, Пруста, обонятельная символика которого здесь, едва ли не по-марксистски, поставлена с ног на голову. Будучи разложен на элементы, мир Нормана Мейлера повсюду – и его лучший и самый оригинальный роман «Американская мечта» не составляет здесь исключения – может показаться если и не вторичным, то как минимум далеко не новаторским.
Откуда же ощущение новизны – шоковой новизны, – охватывающее каждого, кто впервые погружается в эту книгу? Может быть, все дело в том, что много накручено и лихо закручено? Есть и это. И все же ответ лежит в другой плоскости: отсылая в предыдущих строках читателя то к одному источнику, то к другому, подсказывая отгадки, сводя оригинальное если не к банальному, то хотя бы к достаточно известному, я, конечно, лукавил. Потому что читателя, знакомого и с Максом Вебером, и с Фредериком Форсайтом, и с Марио Пьюзо, и с Зигмундом Фрейдом, и с «Утром магов», и с Марселем Прустом, и с Эдичкой Лимоновым, и с блаженным Августином, представить себе трудно. То есть представить его, понятно, можно, но процент таких читателей среди тех, кто впервые сейчас ознакомится с «Американской мечтой», наверняка окажется ничтожно мал. Одни, условно говоря, элитарные читатели, едва ли коротают время над гангстерским, шпионским или откровенно бульварным романом; другие – средне-интеллигентная, так сказать, публика – Кортасара прочли, а имя, скажем, Хоркхаймера или Уильяма Джеймса впервые встретили в данной врезке. Литературные и научно-гуманитарные познания и тех и других топологически не покрывают духовного пространства предлагаемого сейчас вашему вниманию романа. Вот почему ощущение новизны и первооткрытия станет компонентом первопрочтения «Американской мечты». Такова, по крайней мере, одна причина.
Но есть и другая, родственная, но не тождественная первой. Элементы «низовой», массовой литературы и культуры вплетены здесь в ткань интеллектуального романа высокой пробы не по закону контраста, а как органическая ее часть. Герой Нормана Мейлера – высоколобый представитель духовной элиты, герой войны, телезвезда, мистик, убийца, сексуальный маньяк – представлен читателю не только и не столько раздетым, сколько просвеченным рентгеновскими лучами. Может быть, даже уместно говорить о вскрытии – груди, живота, головного мозга, – о вскрытии, произведенном на предмет поиска такой ускользающей и загадочной субстанции, как душа. Проведя несколько часов за чтением «Американской мечты», прожив вместе с ее героем Роджеком несколько дней его жизни, вы узнаете его буквально насквозь, узнаете в той же мере, в какой читатель джойсовского «Улисса» узнал Блума. И опять-таки многие ли из вас читали – и дочитали – «Улисса»? А от «Американской мечты» вам будет не оторваться.
