Мы с ней много читали, в том числе по различным проблемам биологии, я разъяснял, как умел, принципы эволюционной теории. Долго агитировал, чтобы она поступила на Высшие Бестужевские курсы в Петербурге. Таня относилась к моим словам очень серьезно, но решения не принимала. И вот я снова в Томске. В один прекрасный день получаю от Тани Степановой письмо: она покидает Красноярск и едет учиться, но не в Петербург, и не в Москву, а в Швейцарию. Спустя некоторое время приходит письмо, теперь уже из Лозанны. Поступила на естественный факультет, продолжает увлекаться общей биологией, благодарит меня за помощь в выборе специальности. А весной 1897 года пришло новое письмо, начинающееся словами: «Вот растение почти плотоядное». Какие хорошие воспоминания ассоциируются у меня с этой фразой: так начиналась одна из статей, которую вы читали мне на озере Шира». А дальше — восторженные впечатления о Лозаннском университете, профессорах, о красоте Швейцарии. Наконец, еще через несколько месяцев — последнее письмо, полное счастья: Таня извещала меня о том, что она выходит замуж за профессора биологии. И опять как из рога изобилия льются по моему адресу слова самой теплой, искренней товарищеской благодарности за то, что я подсказал ей тот жизненный путь, который сделал ее счастливой.
Сейчас, через много десятков лет, когда я пишу эти строки и вспоминаю знакомство с Таней Степановой, для меня все же остается загадкой, как смог я, 17-летний юноша, оказать столь сильное влияние на девушку, что она покинула семью и уехала из Сибири в Швейцарию изучать ту область знаний которую я ей советовал…
В 7-м классе нас оказалось всего лишь 8 человек, остальные ученики выбыли из училища по окончании 6-го класса: результат жестких требований, предъявляемых к учащимся дирекцией Томского реального училища. В этом училище была установка: переводить в 7-й класс только тех, на которых можно положиться, что они по окончании курса выдержат испытания в технические высшие школы и пройдут конкурс. На кого таких надежд дирекция не возлагала, тех выпускали с дипломом об окончании шести классов, что давало льготы по воинской повинности, но не позволяло поступать в высшие школы.
Учиться в седьмом классе было хотя и трудно, но очень интересно. Отношение преподавателей к нам резко изменилось: с нами здоровались за руку, нас считали почти студентами.
…Итак, я получил среднее образование. По этому случаю отец подарил мне часы с выгравированной на них датой — 9 июня 1898 года. С форменной фуражки был снят герб, сам же головной убор с желтыми кантами донашивался до поступления в высшую школу. «Реалисты» становились «конкурсниками».
Судьба моих товарищей по выпуску была в большей или меньшей степени предопределена. Яцевич, Сыромятников, Евсеев, Иванов, Хохряков, Степанов — все они мечтали стать инженерами и избрали себе Киевский политехнический институт, открытие которого намечалось на осень 1898 года.
У меня были иные планы: уже давно я решил стать биологом и теперь мечтал о поступлении в Петербургский университет на естественное отделение физико-математического факультета.
Я — уроженец Петербурга, и этот близкий и родной город тянул меня к себе. В Петербурге жили и учились мои закадычные томские друзья — А. И. Фролов, А. П. Куликов, здесь у меня было много родственников. В Петербургском университете были лучшие научные силы: там работали в это время химики Менделеев и Меншуткин, физик Бергман, зоологи Шевяков и Шимкевич, гистолог Догель-старший, ботаники Гоби и Бородин, палеонтолог Иностранцев.
Я наметил следующий план: в течение первого года непоступать в университет, а изучить латинский и греческий языки в объеме курса классической гимназии; весной 1899 года сдать экзамен по этим языкам на аттестат зрелости, а осенью 1899 года поступить в университет.
Когда я рассказал родителям о своем плане, они расстроились. Отец и мать мечтали видеть меня инженером. Эта профессия в то время, в разгар строительства великого сибирского пути, была особенно популярна и соблазнительна в материальном отношении. Все знакомые поздравляли нашу семью с тем, что я окончил реальное училище, и в один голос высказывали уверенность, что старший сын осенью станет студентом инженерно-технического вуза.
Мама хорошо знала мое стремление к биологии, она прекрасно понимала, что меня никакая «инженерия» не соблазнит, и очень волновалась за меня. Волновалась потому, что решил я идти не по трафаретной дороге в технический вуз, а избрал путь, чреватый неожиданностями.
Я был глубоко благодарен и отцу, и матери за то, что они никогда, ни одним словом, ни единым жестом не противодействовали моим стремлениям. Ни сетований на мое «биологическое» упорство, ни даже советов «пойти в инженеры» я от них никогда не слышал. Это доверие, это предоставление полной свободы в выборе профессии я ценил очень высоко.
