Посещения театров и музеев скрашивали мою нелегкую жизнь. Целыми днями я занимался классической филологией, зубрил греческую грамматику, переводил произведения Юлия Цезаря, Тита Ливия и отрывки из «Одиссеи». Самым тяжелым делом для меня было бессмысленное заучивание грамматических правил. До сих пор помню: «Много есть имен на «ис», «маскулини генезис» — и все это в стихотворной форме! Но языки давались мне сравнительно легко, и я был уверен что все задуманное осуществлю.
В 20-х числах декабря вместе с семьей Рафалович я поехал в Финляндию, на Иматру. Водопад был изумительно красив: струи бурной порожистой реки, разбиваясь о торчащие на её пути гранитные глыбы, поднимали тончайшую водяную пыль, отливающую всеми цветами радуги.
Эта поздка дала много приятных впечатлений, и я отдохнул от своих нелегких занятии.
Наступил 1899 год, предпоследний год XIX столетия.
8 февраля Сережа и Коля с утра ушли в университет. Я сидел дома и зубрил греческую грамматику. Во второй половине дня по всему городу разнеслась весть о демонстрации на Университетской площади и возле Казанского собора революционного студенчества и о том, что казаки избивают студентов. Я бросился к университету. Набережная Невы и вся университетская ограда были оцеплены полицией; студентов загнали в глубь двора. Вдоль набережной — огромная толпа родственников. Время шло томительно долго. Неожиданно из университетского двора выехал извозчик, за ним второй, третий и так свыше сотни. В каждом экипаже — студент и сопровождающий его городовой. Студентов развозили по полицейским частям.
Люди пристально вглядывались в каждый экипаж: «Не мой ли?» В одном из экипажей я увидел сидящего с городовым Сережу. Какая-то сила заставила меня быстро подбежать к нему и уловить возглас: «Спасская». Очевидно, его увозили в Спасский полицейский участок. Вечером матери с бутербродами и пирожками толпились вокруг полицейской казармы, откуда доносились шум молодых голосов и революционные песни. В этот день сложилась студенческая песня «Нагаечка», которая моментально стала популярной. «Нагаечку» можно было слышать в течение последующих лет и в сибирской тайге, и в горах Закавказья, и в столице, и по деревням. Мотив «Ты помнишь ли, нагаечка, 8 февраля» грозно звучал до самой Октябрьской революции.
Приближалась весна, а вместе с ней и экзамен по древним языкам. Филолог, руководивший моей подготовкой, выражал полную уверенность в том, что я экзамен выдержу. Наступил апрель, и тут-то начались мои терзания. Много издевательств вынес я от чиновников министерства народного просвещения, которым руководил небезызвестный тогда Боголепов.
Прихожу в министерство и подаю заявление. Прошу допустить меня, окончившего полный курс реального училища с дополнительным классом, к экзаменам по латинскому и греческому языкам в объеме аттестата зрелости для поступления на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета. Вопрос ставится четко и ясно. Принимает мое прошение какой-то чиновник; полагая, что вся эта процедура является лишь формой, я спокойно направляюсь домой. Опять идут дни, полные напряженных занятий.
Прошло две недели. Неожиданно получаю из министерства пакет, в котором черным по белому написано: «В просьбе просителю отказать». Я вскочил как ужаленный, не понимая в чем дело. Конечно, здесь таится какое-то недоразумение, другой мысли у меня не могло и возникнуть, и я побежал в министерство, чтобы выяснить это недоразумение. Принял меня один из крупных чиновников. Я с жаром рассказал ему о своем горе, о том, как напряженно работал весь год, изучая классические языки, чтобы поступить в университет. Я рассказал ему о своем заветном желании стать биологом и отдать всю свою жизнь этой науке. В ответ услышал равнодушное:
— Ваша ошибка, молодой человек, заключается в том, что в своем прошении вы пишете о желании поступить в Петербургский университет. Согласно же существующим законам, реалисты, сдавшие экзамен по древним языкам на аттестат зрелости, имеют право поступить только в Варшавский университет. Вот в чем ваша ошибка, вот причина, почему министерство отказало в вашей просьбе.
— «Надо соглашаться на Варшаву, другого выхода нет», — моментально возникло решение.
— В какой угодно университет, лишь бы попасть на естественное отделение, — вырвалось у меня, и я заявил чиновнику, что часа через два принесу ему новое прошение.
На набережной Фонтанки, против здания министерства, жил один из моих товарищей. Я побежал к нему, схватил бумагу и стал писать заявление о своем желании поступить на естественное отделение Варшавского университета. Часа через полтора я снова стоял перед тем же чиновником и подал ему новое прошение.
— Теперь все в порядке, — заявил он, — ждите ответа о назначении срока экзаменов.
Опять зубрежка, опять лихорадочное перелистывание учебников, последняя попытка отшлифовать накопленные знания, которые были мне необходимы лишь для экзамена.
