– Может, так оно и есть, а?
Банев засопел, завозился в кресле. Неразборчиво бурча, задвигал ящиками стола – они были тяжелыми, с резными ручками, выезжали с неповторимым шорохом дерева о дерево, – нагнулся, шаря где-то в недрах нижнего вместилища вещей, и снова показался перед Михеевым. С неимоверно древним и потому особенно опасным «герцогом» в руке.
Михеев неторопливо сел на диван, потянулся.
– Помнишь, Банев, ты мне как-то рассказывал о давнем инциденте с кроманьонцами? Мне о нем напомнила вот эта штука, – он кивнул на «герцог» в руке Банева. – Записка Бромберга до сих пор, кстати, с грифом «для ознакомления специалистов» в инфосфере лежит. Как там сформулировано-то было?
Михеев возвел глаза к белому потолку и прочитал по памяти:
– «Одним из наиболее очевидных вариантов представляется использование найденных зародышей после их полного развития в социальной среде человеческого общества в качестве эффекторов удаленной управляющей системы как для изучения реакций социума, так и для выполнения строго определенных миссий. При этом необходимо учитывать, что таковое использование возможно без ведома “эффектора”».
Банев сидел неподвижно, на лицо его падала тень, пистолет смотрел точно в центр груди Михеева.
– Знаешь, а ведь настоящий «кроманьонец» – это ты… Одно только отличие: ты-то все прекрасно осознаешь. Вот это действительно интересно. – Михеев помолчал, похрустел пальцами. – Зачем, Банев? Вот ты мне скажи: на-хе-ра? – произнес он по слогам.
Банев неожиданно положил пистолет на стол – железо глухо стукнуло, и Михеев всем телом почувствовал, какой этот пистолет тяжелый и настоящий. А Банев растер лицо руками.
– Устал я, понимаешь, устал. Мы не умеем играть вдолгую, понимаешь? Ну не умеет человечество вдолгую… Так, чтоб просчитывать на сотни, на тысячи лет вперед! И не сможет никогда. Прошивка у нас такая, – развел он руками. – А «Сфера» смогла, единственная смогла. На столетия, с планированием генетических линий, с кучей форсайтов по вееру магистралей развития, да с чем только не… И в конце концов мы поняли, что не сдюжит человечество на каком-то этапе в одиночку. И союзников мы никаких себе не найдем. Не будет дружбы разумных рас, не будет радостного единения разумов. Только переход в иное качество может решить, хотя бы отчасти, те задачи, что сформулировали наши прогнозисты.
– Но сейчас-то…
– А что сейчас? – подавшись вперед, нависнув над столом, горячечно зашептал Банев. – Что изменилось? Мы так и топчемся на месте, человек так и остается… – он пощелкал пальцами, – человеком остается! Который скатится в каменный век, стоит чуть ослабить вожжи! Про сферу Горюнова помнишь? Сколько там светолет было первоначально? Двадцать! И все! Регресс и вырождение! Что, от изменения единиц расчетов что-то изменилось? Да ни черта! Стоит самой совершенной колонии оторваться от освоенной сферы, и не восходят семена! Как ты думаешь, почему мы не нашли ни одного – ни одного! – нового очага расширения цивилизации, хотя сколько ушло кораблей в Первую волну? А?!
Банев грозил пальцем и почти орал, но орал шепотом. Это было страшно и противно, но Михеев слушал внимательно, изумленно приподняв бровь.
– Ни одного! Ни единого, Михеев! Лишь обломки, руины и вырождение! А почему ты раньше об этом не задумывался? Ах, да! – Банев картинно всплеснул руками. – Ты же ушел замаливать грехи пред человечеством! Ты сам себе опротивел и удалился в звездный скит!
Он грохнул кулаком по столу так, что «герцог» подскочил, и Михеев с отстраненным интересом подумал: не выстрелит ли случайно древнее оружие. – Ты голову в задницу запрятал, чтобы неудобные вопросы себе не задавать! Там, еще там, на Земле, я в тебе эту червоточину чуял! на расстоянии, а чуял! Потому и вышел на тебя и семя в тебя заложил!
– Так над чем же я не задумывался? – мягко спросил Михеев. Это было по-настоящему интересно, а Банев все время отвлекался.
– Почему мы неспособны воспроизводить свою цивилизацию в отрыве от начального ядра. – Банев внезапно успокоился, рухнул обратно в кресло, вытер огромным платком лицо и побагровевший загривок. – Мы способны только расширяться, не теряя связи с неким центром, с ядром, над определением которого «Сфера» билась еще в те годы. Увы, ясности так и не прибавилось, а потом пришлось решать другие задачи.
Банев отстраненно смотрел на свои руки, переводил невидящий взгляд на «герцог», трогал его, крутил и говорил, говорил. Выплескивал все то, что тащил через столетия, через беспробудный сон-смерть в саркофаге под руинами заброшенного города, через нежданный, хотя и чаемый возврат к жизни, через поиск, неимоверно осторожный поиск следов «Сферы» и выстраивание новых связей до сегодняшнего вечера на станции «Водолей».
