Одной из целей этой книги было указать на само существование множественности эпистемических добродетелей, а также проследить историю некоторых из них. Моральные философы выступали за нередуцируемую множественность видений блага, которые можно аргументированно обсуждать на конкретных примерах. Но эта множественность никогда не может быть устранена одним лишь разумом[713]. Мы также убеждены, что множественность видений знания, понимаемого в самом широком смысле как верность природе, вполне вероятно, является непреходящим аспектом науки.
Ил. 7.4, 7.5. Тренировка наблюдателей. Перистые нитевидные облака. Cirrostratus filosus, Internationales Meteorologisches Komitee, Internationaler Atlas der Wolken und Himmelsansichten (Paris: Office National Météorologique, 1932), pl. 21. Новый атлас облаков был создан отчасти потому, что «нужно было срочно обеспечить наблюдателей новым атласом [взамен издания 1896 г.], так как качество наблюдений неуклонно падало и возникали расхождения в идентификациях» (Ibid., p. v). Как и в случае ил. 7.3, изображение сопровождается указанием конкретных обстоятельств, в которых был сделан фотоснимок облака. Однако схематический чертеж (нарисованный строго в масштабе фотоснимка) прямо под ним направляет внимание читателя на «важные детали» этого вида облака: «отдельная нитевидная структура» (Ibid., p. xi).
В центре этой книги размещается объективность. Мы отвели ей место между подходами истины-по-природе и тренированного суждения, чтобы показать, что ее появление – событие недавнее и контингентное: наука может существовать, существовала и продолжает существовать без механической объективности. Приведенная ниже таблица содержит упрощенный обзор ковариации научной самости, образа, процедуры и объекта.
Удерживая в уме этот общий план, вернемся к изображениям в начале главы: ил. 7.3 из атласа облаков могла бы быть типом или паттерном (ил. 7.4 и 7.5). Объективность – одна из эпистемических добродетелей, а не альфа и омега всей эпистемологии. Объективность не является синонимом истины или достоверности, точности или правильности. Как мы видели на конкретных примерах, иногда объективность может даже вступать с ними в конфликт: объективное изображение не всегда бывает точным даже с точки зрения его защитников. Объективность не является ни неизбежной, ни бесспорной. Более того, при сопоставлении с другими альтернативами она может даже показаться неестественной. Зачем сознательно предпочитать размытую картинку, искаженную артефактами, четкому, ясному и ничем не засоренному изображению?
Почему же тогда объективность так сильна в качестве идеала и практики? Как ей удалось затмить или поглотить другие эпистемические добродетели, в силу чего термин «объективный» часто используется как синоним «научного»? Чтобы ответить на эти вопросы, мы прежде всего должны настаивать на том, что кроме объективности существуют и другие эпистемические добродетели. Одна из причин, по которой мы сосредоточились на образах в научных атласах, состоит в том, что различия между эпистемическими добродетелями (истина-по-природе, объективность и тренированное суждение) особенно отчетливо видны только на уровне конкретных практик. На более абстрактном уровне эпистемологического анализа объективность склонна выступать от имени всех эпистемических добродетелей – от лица всей эпистемологии. История эпистемологии (и науки) часто излагается так, как если бы она была тождественна истории объективности. Френсис Бэкон и Декарт, даже Платон и Аристотель рекрутируются в команду, которая предположительно всегда сражалась за объективность, как будто бы кантовские термины всего лишь переименовали различение, присутствовавшее в западной философии с момента ее рождения[714]. Мы утверждаем, что этот гомогенизированный взгляд на историю эпистемологии и науки ложен. Но если этот взгляд ошибочен, то почему эта ошибка так широко распространена и столь непреодолима?
