За века он не раз успел побывать и на полях сражений, и в тонущих кораблях, и в разбитых поездах, терпеливо собирая свой урожай, но то были уже погибшие места. Здесь же по всем законам должна была быть жизнь. Но нет. 3А представляла собой полусгнивший труп, подобно тем, что годами лежат в стерильных палатах, подключенные толстыми трубками и кабелями к худшим аппаратам, что изобрело человечество.
Квартира знала, что ее обитатель давно дышит, ходит, ест и спит лишь по инерции, а потому даже не старалась поддерживать иллюзию жизни. И в каждой половице под ногами, и в каждой темной лампе над головой сквозила эта отчаянная безнадега, хорошо знакомая тем, кто еще просто не решился просунуть голову в петлю или шагнуть в теплую ванну с опасной бритвой.
Знал это и сам Мистер Провал, лежащий на выцветшем дешевом диване, что когда-то с ослепительной улыбкой торжественно тащил с барахолки. Хрипло выкашливая густую кровь, вяло отмахивался от напуганных приятелей. Тех самых, что помогли приволочь это недоразумение на второй этаж дома 118.
В жизни Мэттью Мастерса из заштатной деревушки, что под Алабамой, было ровно два хороших момента: первый, когда он переехал в большой город, и второй, когда его прилипчивую песню прокрутили по радио; и ровно столько же друзей: первый играл на барабанах, а второй на басу. И сейчас перед глазами Мистера Провала с Грин-стрит проплывали ровно два хороших воспоминания и мельтешили ровно два хороших друга. И этого было вполне достаточно, чтобы согласиться прожить ещё день.
– Отвали, Элли. Само зарастет, – недовольно ворочался Мастерс, пока она натягивала стерильные перчатки. – Ты же мясник.
– Других желающих зашивать тебя я что-то здесь не вижу, – проворчала она в ответ, доставая из пакета шелковую нить и кривую иглу. – Но ты всегда сам можешь взять степлер.
– Зарастет. Само, – упрямо повторил Мэтт, но, скорее, по инерции: дергаться рокер уже перестал и лишь обреченно наблюдал за спокойными движениями соседки. – Бутылка где?
– Здесь твоя ненаглядная, – залетая в квартиру, пропыхтел Стерн, державший на выбор пузыри с водкой и бурбоном. – Что будешь?
– Марка давай[1]. Беленькая, думаю, нашему эскулапу пригодится, – фыркнул Мастерс, протягивая руку к полупустой бутылке. – Маловато будет, Филли. Опять зажал?
– И ничего я не зажал, – обиженно прошипел Стерн. – Дело как раз на полбутылки. В следующий раз, прежде чем ввязываться в неприятности, если уж так хочется, запасайся заранее. Сам.
– Так, отошли все, – требовательно повысила она голос, прерывая перебранку. – И весь свет, что есть, сюда. Иначе вышью на нашем мистере я-люблю-бить-морды-без-разбора цветочек. Или бабочку.
Говорила уверенно, потому что уже не первый раз приводила в порядок невезучего соседа, регулярно напарывавшегося на острые ножи и крепкие кулаки, а внутри сжималась – штопать поношенную шкуру Мастерса в неровном свете слабых ламп под пристальным взглядом холодных глаз еще не приходилось. Оставшийся в 3А Морс смотрел внимательно, как ее старый декан, решивший поприсутствовать на защите диплома в давно утраченной юности. Изучал. Оценивал. Решал.
– Итак, поехали, – поморщившись, Элизабет отхлебнула немного водки и обильно полила кровоточащую рану под недовольное шипение недобитого пациента. Обращалась, скорее, к самой себе, надеясь, что голос успокоит дрожащие руки. – Детка, сегодня я твой, и не принимаю отказов, да, Мастерс? – Посмотрела на Мэтта и, сжав губы в лучшей из подбадривающих улыбок, что были в арсенале на такой случай, начала напевать одну из его песен:
Пинцет крепко держал кривую иголку, продевая ее сквозь красную кожу. Нитка покорно складывалась аккуратным узлом.
Торчащие концы споро обрезались услужливо протянутыми Стерном ножницами. Короткий выдох и быстрый взгляд, чтобы оценить, насколько ровно лег первый шов. Ровно.
И по новой. Пинцет, иголка, злобный скулеж Мастерса, резкий запах бурбона. Узел. Ножницы.
В нос лезли непокорные волосы, уже успевшие оттаять и высохнуть после спонтанной пробежки по темной февральской улице. И совершенно неуместно всплывали чертовы голубые глаза. Горечь водки на губах сменилась воспоминанием о совершенно ином вкусе. Совсем не вовремя.
