Влажные волосы завязались тяжелым узлом на затылке, обнаженные руки укрыл мягкий свитер, а все еще трясущиеся после ледяной воды коленки спрятались в плотной джинсе. Экран ноутбука уже приветственно засветился, обещая исключительно-рабочее-воскресенье, когда по синему дереву осторожно постучали снаружи.
Нервно выдохнув, медленно встала, готовясь прикончить любого, кто осмелился потревожить покой 2В, и плевать, даже если он будет одет во все черное.
– Какого черта? – прошипела Элизабет, открывая дверь. – Какого, мать его, черта вам всем от меня вечно что-то нужно?
– И тебе доброго дня, Элли, – насупился стоявший за порогом Стерн. – Как всегда, само дружелюбие.
– Что тебе нужно? – пропуская обиженную ремарку мимо ушей, она облокотилась на косяк. – Отсрочку по аренде? – Сощурила глаза. – Билеты в театр? – Пальцы один за одним начали загибаться в кулак. – Или, может, тебе нужен сраный ключ от 4В, а Фил? Ну так знай, у меня его больше нет. – кулак попросился в полет до соседского носа.
Злость, бесспорно, хорошее оружие, но она, как и любой двусторонний клинок, ранит и своего хозяина, а потому под впившимися ногтями болезненно пульсировала кожа.
Сегодня ярость явно была направлена не в нужную сторону, и Стоун уже начала понимать, что четкие и крепкие границы были лишь жалким деревом, впопыхах посаженным в отчаянной попытке привести мысли в порядок. И сейчас неотесанные кривые стебельки засыхали ко всем чертям, рассыпались золой, пока ядовитые потоки дождей затапливали берега. Безусловно, именно Стерн был виновен во всех ее злоключениях, ведь именно он потревожил ее в полночь второго февраля, приведя в дом 118 на Грин-стрит облаченного в черный человека-без-имени. Никаких сомнений – именно Стерн виноват в каждой из горьких слез, что пролились сегодня утром на ее руки, когда человек-с-чужим-именем покинул 2В, оставив хозяйку растерянно вертеть в руках чашку. Но заслуживал ли Стерн сломанный нос? Это вряд ли.
– Ничего не нужно, – может, то были книжки дохлых философов, а, может, удивительная интуиция человека, всю жизнь получавшего по роже, но Филипп Стерн прекрасно понимал, когда голосу необходимо придать мягкость, а взгляду теплоту. – Я снова не мог уснуть, и как только наступило утро, наведался к Ларри за пирогом. – Сухие губы растянулись в доверчиво-детской улыбке. – С пеканом. Твой любимый.
Она продолжала стоять с недовольной миной, но абсолютно пустой холодильник и такой же желудок подсказывали сменить гнев на милость.
– Ладно, – буркнула она, расслабляя руки. – Пойдем. Но я хочу самый жирный кусок.
– Как обычно, – он улыбнулся в ответ. – И самый крепкий чай.
Спустя две чашки «эрл грея» и три куска восхитительно свежего пирога, когда злость окончательно захлебнулась в ароматном чае и сладкой начинке, Элизабет откинулась на спинку потертого кожаного кресла. Неровные стопки книг, попугайские ковры, безвкусные шторы, пожелтевшие страницы, которые переписываются каждую ночь в надежде, что новые слова вдохнут идею и жизнь в пустые строки. Вот она – пыльная вселенная Филиппа Стерна из 1А, что в доме 118 на Грин-стрит. Но здесь было по-своему хорошо – спокойно, уютно: ни квартира, ни ее обитатель никогда не изменятся, и это давало необъяснимую веру в незыблемость мира. Ядовитые реки мельчали, уступая место блаженному покою, что принес с собой февральский полдень.
– Мастерса видел? – лениво зевнула она, отставляя кружку, которую тут же услужливо наполнили горячим чаем. – Живой?
– Живой-живой, – кивнул Стерн, плотнее запахиваясь в халат. – Только уж больно капризный.
– У вас всегда так, – усмехнулась Стоун. – Стоит пальчик поранить или простыть на улице, как все, труба. Вы уже прощаетесь с жизнью и завещаете свое барахло и полторы акции, купленные по пьяни, вдовам и сиротам.
– Ну, скажем, не полторы, а пятьдесят, – насупился Фил, жалея, что однажды похвастался инвестициями ядовитой соседке. – И он не палец поранил, а на нож напоролся. – Рыбьи глаза внимательно вгляделись в нахальное лицо. – Хотя, конечно, намного лучше провести полночи в неотложке после нападения урода с лезвием и так никому об этом не рассказать, да, Элли?
«То-то же, получай», – говорили бесцветные радужки, наблюдая за реакцией на колкость.
– Это другое, – бросила она, невольно отворачиваясь. – Со мной все было в порядке. Ясно? – Зеленые глаза недобро заблестели.
– Как угодно, Элли, – пожав плечами, ответил Стерн. – Но, думаю, ты должна знать, что не одна. И ни я, ни Мастерс тебя не бросим, случись что.
– Как великодушно, – скривилась Элизабет, допивая остатки и уже порываясь встать, догадавшись, что на самом деле пирог был приманкой. Одной из тех, которые Фил пек-жарил-варил, расставляя свою ловушку. – Я все. Больше сегодня не стучи. У меня работа.
– Эй, Элли, – Стерн аккуратно придвинул свое кресло поближе. – Это же я. Мне ты можешь рассказать.
– Нечего рассказывать, доктор Фил, – отмахнулась она. – Ты не психолог, а я не лежу на зеленой кушетке. Делай свою работу, и другим не мешай. Читай, пиши, ной, или что ты там делаешь последние три года.
